Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Водка разлилась в Иванове вольготно, не пьяня, а как бы требуя добавки.

— Пить надо под рыбное, — сказал старшина.

Лепешки лобаньей икры придавили перья зеленого лука. Очищенная от шкурки вяленая тарань лоснилась серебряными переливами по медной мякоти. Помидоры лопались от тяжкой спелости.

— Старшина, — с удовольствием жевал Иванов, — какая же связь между бобовыми и этим славным кораблем?

— Вы спрашиваете за этот сейнер? Его списали на лом. Выкинули. А я его подобрал в мусоре. Видите? Он ходит уже пять навигаций… Мы ловим рыбу и затыкаем дырки бюджета, потому что наше сельское хозяйство — нерентабельно. Скажите, старший политрук, может быть нерентабельным сельское хозяйство? Какие нужно иметь головы, чтобы сделать нерентабельным сельское хозяйство?

Иванов вспомнил, как Дроботов растирал в руке незрелый колосок, подсчитывая будущий урожай. Усмехнулся. Старшина истолковал его усмешку по-своему:

— Это не смешно, капитан. Мы сеем пшеницу под Мариуполем, торгуем рыбой в Донбассе, а ремонтируемся в Керчи.

Старшина, должно быть, принципиально называл город Жданов исконным именем, как бы выражая свое неудовольствие державой. Иванов отметил это про себя и запоздало спросил:

— А как ваша нога?

— Нога? Ходит нога… Понимаете, эта посуда не записана в Мариуполе. Ее как бы — нет. Доход она дает, а самой ее нет. То, чего нет — дает доход, а то, что есть — дохода не дает. Вы что-нибудь понимаете? В Мариуполе на нее нет плана. Поэтому я ее ремонтирую в Керчи. Если я подумаю ремонтировать ее в Мариуполе — я повешу себе на шею еще одно горе.

— А здесь — нет плана?

— Есть. Поэтому керченские ремонтируют у нас. Мы здесь — они там. Начальство делает вид, что ничего не знает. Оно делает вид, что хаты для колхозников выросли сами, как трава… Выпейте, старший политрук, я вижу, водка хорошо в вас идет… Вы там третесь среди начальства… Скажите, что они себе думают? До каких пор мы будем не жить, а придуриваться?

— Не знаю, старшина… Вот начинается съезд, на нем решатся многие вопросы.

Старшина подлил водки:

— Вопросы решаются не на съездах, а на базарах… Поэтому базары закрывают, чтоб никто не решал вопросов. Не думаю, что на съезде велят открыть базары…

— Да, старшина, наверно, не велят… А вы когда-то говорили, что Сталин дал погоны, ордена и теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники.

Старшина не ответил. Выпил, понюхал пропеченную корочку, стал закусывать, отламывая зубами от цельного помидора, не опасаясь капнуть соком: помидор был мясист, крупен, спел по-яблочному, сорт буденновский. Кушал старшина смачно, в охотку, с пониманием вкуса. Иванов понял: не хочет отвечать на неприятный вопрос. Однако старшина взял папиросу «Казбек», вытерев руки от рыбного полотенцем, поданным Пантелеем:

— Ну что вам сказать, капитан? Когда я верил Сталину — я был молодым пацаном. Я не занимался жизнью, у меня не было семьи, при мне не кормились люди… А откуда брать, капитан, как не из своей головы, из своих рук? Из идеи?.. Я сидел в президиуме под портретом Сталина, а теперь сижу под портретом Хрущева… Капитан, с ними рядом даже срать нельзя садиться — в говне утопят…

— А Хрущев? — подстрекнул Иванов.

— Он не нужен, капитан. Они все — не нужны. Эти жабы могут командовать только слабоумными. Для них лучшего пахана, чем Сталин, не было. Теперь они ищут пахана в Хрущеве…

— Когда вы это поняли?

— Когда снимали Жукова. Сталин снял, потом Хрущев снял. Они же все время боятся.

— Ну, и кого же они теперь боятся?

— Теперь? Теперь — меня! Потому что я даю людям жить. Я ворочаю делами, а не идеями… Ладно, капитан, что будет — то будет! Можете нас поздравить: по кукурузе мы вышли на первое место!

— Поздравляю вас.

— Не надо шутить, старший политрук. Вся моя надежда на кукурузу…

— У вас с Никитой общая надежда…

— Капитан! — неожиданно прижал ладони к душе старшина и потянулся через стол к Иванову с пьяным отчаяньем. — Капитан! Никита вбил себе в башку эту кукурузу и думает въехать на ней в рай! А мне эта кукуруза нужна, чтоб замазать им ихние собачьи глаза… При чем здесь кукуруза? В этих местах из оглобли вырастает тарантас! А они требуют, чтоб торчала, как есть оглобля! И головы отрывают за тарантас! Как хамсе! Пантелей! Покажи моему фронтовому другу, как отрывают голову хамсе!

Пантелей послушно принес мисочку маленькой, с детский мизинец толстенькой рыбешки, поставил на стол, взял рыбку, отщепил головку, сказал:

— А можно цельную — с головой и хвостиком.

Старшина рассмеялся:

— Пробуйте!

Иванов опасливо надкусил рыбку и расцвел удовольствием:

— Эту прелесть вы продаете шахтерам?

— И эту тоже. И шахтерам, и металлургам, и химикам… Пантелей, скажи Феде — надо вареную картошку! Понимаете, старший политрук, ребята думали, что вы начальство, и постеснялись хамсу… Одно я вам скажу, капитан, всему идет конец… Земле, рекам, морю… Все гибнет… Этих идейных жаб не выдерживает природа. Все гибнет, как гибнет красивая породистая сука от сотни вонючих беспородных кобелей!..

Федя внес парующий казанок вареной картошки.

Они называли друг друга капитан и старшина, и этого хватало им для общения. Они не хотели знать имён друг друга потому, что имена ввергли бы их в осторожность, за которой ложь и несвобода. А они были свободны в эту ночь, может быть, так свободны, как никогда.

Иванов ночевал на корабле.

Утром они опохмелялись.

— Капитан, — сказал старшина, — вы хорошо устроились… Ездите, смотрите… И знаете, что я вам скажу? Напишите где-нибудь в блокнотике все как есть: люди не жили, а придуривались… Когда-нибудь, когда Господь Бог кончит на нас серчать, ваша докладная пригодится.

— Кому?

— Я знаю? Детям, внукам… Жалко подумать, капитан, что народ одуреет и кончится… Может быть, останется пара нормальных людей? Они и прочитают вашу докладную…

Весь день Иванов отсыпался в гостинице.

На рассвете он поехал к переправе. На паром.

44

Съезд господствовал над миром.

Динамик гремел над паромом сначала кремлевскими колоколами, потом грозным торжеством последних известий. Весь народ, уверял диктор, прислушивался к голосу Москвы, к пульсу родины, к сердцебиению исторического форума.

Пассажиры стояли у перильцев за ржаво-красными вагонами, громадными в паромной тесноте, и терпеливо смотрели в воду. Вода была густой, чернильной, берег, к которому паром незаметно двигался, чернел под ярким рассветным небом.

И вдруг Иванов увидел эту рыжую женщину. Она смотрела в воду, уперев локти в перильца и сложив крупные руки, которые тогда в редакции казались красивыми. Была на ней косынка, из-под плащика