Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Никто!

Старик понимающе покачал головою:

— Стало быть — затмение на всех?

— Затмение, дед! Затмение! — резко крикнул Иванов.

Шоколадная кобыла вздрогнула и тихонечко, опасливо заржала. Подняли головы дальние лошади, не ответили, снова сунулись в траву.

Иванов посмотрел на белую звездочку. Вот в нее — колуном. Потому что на всякое дело — люди есть.

— Как ты сказал, дед? Знобливая башка у него?

— У кого?

— Не бойся…

Старик устало сморщился:

— Голова-то у его молодая, да на старом теле… Овес! Когда тот овес был?

Иванов протянул зеленую пачечку, выдавил белый фильтр. Старик взял сигарету, подумал, спрятал в карман пиджачка.

— Возьми, дед, всю пачку.

— И на том спасибо, — кивнул старик, принимая подарок. — Это ж какие? «Новость»…

Иванов поднес ему зажигалочку, сам закурил. Неожиданно слова стали привычно лепиться одно к другому.

«У нашего Никиты Сергеевича — молодая голова, — сказал мне старый колхозник». А башка-то, оказывается, — знобливая!

Желчь всколыхнулась в Иванове. Усмехнувшись про себя, он вспомнил язвительную песенку, которую Настя метко назвала кулацкой. Это было давно, кажется, в тридцать втором году.

Товарищ Ворошилов!

Война уж на носу,

А конница Буденного

Пошла на колбасу.

Где она, та конница, где сам товарищ Ворошилов? А товарищ Буденный неслышно сидел в своей Баковке при своих исторических усах и, говорят, имел кровную конюшню.

Интересно, доберется до нее неугомонный Никита Сергеевич, или новая вспышка воображения пронесет его мимо?

Иванов подошел к шоколадной кобыле, осторожно, по-городскому высоко протянул руку и приложил ладонь к теплому, влажному кобыльему лбу. К звездочке.

— Она — ничего, — сказал старик, — она добрая… А есть — кусаются кони… Но это — редко… Ежели, к примеру, жеребец… А энтой — куда ей кусаться…

Иванов смелее погладил звездочку. Но кобылица вдруг отдернула голову, взметнула ввысь, шкура побежала зыбью.

Иванов не испугался. Он вспомнил, как еще совсем маленьким гладил сытых горпиненковских лошадок. Гладил, сидя на руках Григория Семеновича. Сколько было лошадей у Горпиненки? Три. К Буланому Григорий Семенович подходить не разрешал — конь кусался. Когда это было? Тридцать пять лет назад.

Старик молча докуривал, держа сигарету щепотью. Докурил, плюнул на тлеющий окурок, вмял в землю:

— Хоть бы она сдохла, не дойдя… Дык ведь — дойдеть…

45

Юлия Семеновна видела Володю Каблукова во втором ряду президиума. Владимир Алексеевич хлопал по-Молодецки, от души. А на трибуне, в центре всего происходящего, в самом средоточии ликования, вздев короткие руки и небесам и пытаюсь догнать ладошкой ладошку над своей круглой, бело-розовой головою, истово ликовал сам Никита Сергеевич, сверкая отсветами прожекторов. Он что-то кричал при этом — разве услышишь? — и зал ревел в ответ, превозмогая ревом своим свою же овацию. Юлия Семеновна смотрела на него, впиваясь глазами, и чувствовала сладостную боль отбитых ладоней. Маленький толстенький человек рвался взлететь из желтого ящика, но что-то мешало ему, и это вызывало нетерпеливую досаду: что держит его в этом ящике с огромным круглым гербом? Змеиные головки микрофонов тянулись и сияющему лику, завораживая, гипнотизируя, но лик этот был им неподвластен.

Она и сама чувствовала необходимость взлететь и еще она чувствовала, что вокруг нее — с двух сторон и спереди и сзади и внизу, под хорами этого невиданного зала воздух был плотен и надежен — хоть становись на него, хоть взбирайся по нему куда-то туда, куда, не ясно, не важно — куда — куда колотится сердце…

— Цели ясны! — гремели динамики голосом того, кто пытался взлететь из желтого ящика. — Задачи определены! За работу, товарищи!

Нет, конечно, дело не в нем, не в маленьком сверкающем человечке, а в чем-то ином, что сопровождало се всю жизнь и вдруг отделилось от нее. А может быть, именно в нем? Ведь это он вспомнил о ней и позвал на свой триумф — старую, вышедшую из бытия и находившуюся вне бытия двадцать пять лет. Двадцать пять лет, да, четверть века, потому что последний раз о ней вспомнили вот так же — на восемнадцатом… Тогда был Коба, спокойный Коба, который не ликовал и не рвался из трибуны. Трибуна была другой, и зал был другим — длинным, с белыми тесными стенами под самые локти.

А этот зал развернулся щедрым полукругом — размашисто, как полцирка, как площадь без стен и пределов. Небывалый Дворец Съездов, вставленный Никитой Сергеевичем в тесный Кремль.

Тогда, в том длинном зале, еще все было на месте — Иван, Лаура, Настя, Карл… Нет! Карла уже не было! Карла уже не было. О ней вспомнили через три месяца после Карла… Нет, через два… Когда же Карла не стало? Тогда, на Восемнадцатом, или теперь — на Двадцать втором?

Юлия Семеновна вдруг застыла, едва коснувшись ладонями щек, сердце неприятно сжалось — она стала забывать Карла Краузе…

46

Иванов включил автомобильный приемник и услышал:

— …трудящихся всего мира именовать впредь мавзолей Владимира Ильича Ленина. Второе. Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия…

Машина въехала под мост, всплеснула густой лужей, радиоволна притихла, но на выходе из-под моста окрепла вновь:

— …невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее Владимира Ильича Ленина!

Левитан произносил текст с великим торжеством, тем самым ликующим баритоном, коим возглашал приказы Верховного Главнокомандующего о салютах в ознаменование побед. Иванову показалось, что имя-отчество отставного верховного главнокомандующего диктор произнес по написанному — И-вэ.

Рядом сидела молодая баба с дитем — Иванов подобрал их километров сорок назад — стало жаль ребенка: дождь моросил. Мелкое личико случайной пассажирки с птичьим костистым носиком виделось ему в профиль.

Баба была безучастна. Дите, закутанное платком, потянулось ручкой к бравому солдату Швейку, приклеенному к шитку автомобиля.

— Не замай, — тихонько приказала баба, и дите послушалось.

«Неужели ей все равно?» — подумал Иванов, чувствуя едкую охоту обсудить сказанное, приложить генералиссимуса, услыхать желаемое мнение народа в поддержку великого акта. Но народ в лице его случайной пассажирки безмолвствовал.

О том, что Усатого должны были вынести, знающие люди поговаривали давно. Великое отлучение, провозглашенное только что, звучало как бы и не новостью. Но так уж устроена душа, что вчерашний акафист превращается вдруг в анафему, и лезет из души злорадство, как из открученного тюбика.

И надо срочно искать себе подобного, чтобы обозвать ушедшее явление пообиднее, потоптать его посмелее, уязвить его посладострастнее — благо наступил моменту