Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

class="p1">Вечер тянулся при керосиновой лампе: ветром оборвало провода. Рыжая спутница сказала, что выехать надо утром (слава Богу), и постелила Иванову на медвежьей шкуре.

Иванову приснилась Варвара. Это было неожиданно даже во сне. Во сне, как наяву, он увидел сарай, в котором жили артисты, он ясно увидел свой приезд на мотоцикле — официально но заданию Дроботова, а на самом деле потому, что хотел видеть Варвару. Он испытывал блаженное ощущение Варвариного присутствия.

Ничто не предвещало того, что произошло, когда Иванов крепко спал. Она протискивалась под него упрямо и деловито и молча, как протискиваются в тесноте магазина или вокзала. Иванов очнулся. Она извивалась, как будто боролась. От нее пахло откровенным запахом жарких баталий и сгоревшим табаком. Он вспомнил, как она (не Варвара!) стояла у окна в редакции, и это ввергло его в неистовство. Он уже ни о чем не думал…

Утром она его разбудила. На ней была пестрая косынка, завязанная рожками. Ресницы она уже нафарбила и подкрасила рот. Она была холодна настолько, что он даже усомнился — не приснилось ли ему все.

— Я собрала вам в дорогу, — сказала она, и он вздрогнул оттого, что тогда та Варвара, за день до своего самоубийства сказала ему те же слова и еще добавила: «Не гоните, не торопитесь, берегите себя».

Рыжая женщина смотрела холодно и отчужденно.

— Как вас зовут? — спросил Иванов.

— Варвара. Вас устраивает? Торопитесь — к вечеру вы, может быть, доберетесь до Ростова.

Та Варвара наказывала не гнать, эта сказала — торопитесь. Может быть, та Варвара ждет его? Может быть, не надо себя беречь? Иванову стало страшно. Он ехал опасливо, стараясь не обгонять грузовики, и каждый вырастающий перед ним зад фургона или самосвала или трубовоза казался ему концом бытия. Он остановился, выдыхая страх.

Он развернул пакет. Нет, слишком беспечна еда, чтобы думать о конце. А может быть, потому и беспечна, что конец — вот он?

Страх уходил. Дорожный кураж вытеснял его. Иванов уже не ехал — летел: будь что будет!

Но пришлось притормозить.

Дорогу переходил вялый, боязливый табун разномастных лошадей. Лошади перешли трассу и, опустив головы, двинулись вдоль по выгоревшей за лето и слегка ожившей в последнем тепле осенней траве. Иванов остановился: старик-погонщик в ватной телогрейке, в старом военном картузе стоял, опершись на посох, и смотрел на рыжую кобылу. Иванову показалось — старик — нездоров.

Иванов подошел к старику, спросил, кивнул на коней:

— Куда гоните?

— На колбасу, — зло сказал старик, не оборачиваясь.

Иванов почувствовал привычную неловкость, странную вину за то, в чем не был виноват. Перед ним была конкретная иллюстрация к призыву Никиты Сергеевича механизировать сельское хозяйство — заменить лошадей машинами. Сейчас в Москве на съезде составляются новые грандиозные планы.

— Газеты читаешь? — спросил Иванов.

Старик повернулся к нему, стал вглядываться: пошутил ли проезжий человек или спрашивает не шутя?

— Башка знобливая, — сказал старик как бы в похвалу, но Иванов знал эту похвалу — примеривается дед, охота ему выговориться, да не знает, можно ли. Иванов понял, у кого знобливая башка, посмотрел на кобылу, как она вздрагивала кожей, отгоняя мух, спросил:

— Тут и кровные есть?

Старик обнадежился, заговорил торопливо:

— А как же! Принцидатели конному заводу рухлядь меняли, слепых, подсеченных, старых — все по головам сдавать… Колун, он породу не понимает… А теперя, за колхозы, стало быть, взялись…

Шоколадная, в белых носочках кобыла с белой звездою на лбу брезгливо принюхивалась к нечистой придорожной деятельности, пробовала черными шелковыми губами, поднимала длинную тонкую голову на размашистой шее, смотрела мокрыми темными очами.

Последние осенние мухи садились на ребра, заметно проступающие от хребта, на текущие сукровицей струи. Кожа вздрагивала нервно, чутко, живою, теплою, потной зыбью.

— Как из-под Буденного вынули, — сказал старик, и Иванову показалось, что он всхлипнул.

«А струп — от седла?» — подумал Иванов и спросил:

— Как же ее убивать?

— На всякое дело люди есть, — пояснил старик, — мясники, одним словом.

Он не всхлипывал, Иванову показалось.

— Стало быть, кто как приучен, — говорил дед, — кому свиней нельзя, а кому — коней… Поди — съешь ее… Зверем надо быть, не человеком…

Табун этот и не был похож на табун, это было стадо разномастное, сбитое наспех, согнанное в кучу. Косматые крестьянские коняги, норовистые скакуны, рысаки, широкие ломовые лошади. Они топтались не по-табун-ному, потому что кони в табунах знакомы сызмальства, а эти терлись друг о друга, страдая усталостью и голодом.

— Сколько голов? — спросил Иванов по-глупому, будто вопрос его что-нибудь значил.

— Восемьдесят два, — отозвался старик. И, заглянув в глаза Иванова, который немедленно отвернулся, чтоб не видеть стариковских глаз, дед проговорил: — Может, хучь маток поберечь, товарищ представитель?.. Ну, скушають энту колбасу, а далее?.. Неужто — конец коням?

«Представитель!» — усмехнулся про себя Иванов. Его всегда принимали за начальство. Ну да — ездит, интересуется. Дед прав — если остановился — может быть, по делу? Может быть, он новый закон знает, чтоб, значит, опомниться? Старик ловил его взгляд не с надеждой — с последней мольбой, ловил, приговаривая, выжидая, может, скажет закон — вот ведь и ему гнедая эта по сердцу пришлась — хоть и начальство, но и в нем должно быть сердце…

— Я говорю — исхудали, — бормотал дед, — третий день гоним… На траве-то… Как в войну, стало быть.

Иванов стал вспоминать, где же он видел эту кобылицу? Не эту, конечно, другую, с белыми копытами. Она лежала под Гойтхом на неверной осклизлой горной дороге, лежала развороченная бомбой и в разметанном ее животе умостился маленький, еще не родившийся жеребеночек, красный от крови, но с чистенькими, как ноготки, беленькими копытцами.

— Дед, — сказал Иванов, — не мучь ты мою душу. Я тебе ничем не помогу…

Старик кивнул. Надежда выпорхнула из его глаз, как малая пичуга.

— Конечно, татары, к примеру, те — едять… Потребляют… На то они и татары… А мы… В голод, конечно, ели… А так — вроде нету голода, пробиваемся…

Нет, надежда — вспорхнуть — вспорхнула, но кружилась неподалеку, как птица возле гнезда. Резкое омерзение к самому себе, знакомое ощущение возникло в Иванове.

— Механизация, — сказал он, — лошади едят овес, его надо сеять… А так — хлеб, кукуруза…

Он лопотал слова, из которых составлял свои статьи, писанные как будто другим человеком, низким, блудливым, мелким…

— Оно верно, — охотно поддержал старик, — овес они — конечно…

— Не бойся меня, дед, — сказал Иванов, — я не представитель… Мне жалко, а помочь не могу…

— А кто же может? — спросил старик,