Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Здоровый, мордатый красавец громогласно втолковывал что-то собутыльникам. Собутыльники не то возражали, не то поддакивали — тихо, неслышно. Пивной хмель настраивался на один голос, как камертон, и не пропускал другие. Боже мой! Народ жил как бог! Пять лет за опоздание на работу! Семь лет за жменю овса! Куда же это все делось?

— Выпустил? — переспросил красавец. — А ты их проверял?

Собутыльники что-то пробормотали. Иванов насторожился. Хмель не пропускал слов.

— Работать они не могут! Все покалеченные и старые! А квартиры им — надо! — гремел красавец. — Зачем они нужны?!

Что же возражали собутыльники? Иванов не выдержал, подошел ближе, прислушиваясь.

Красавец заметил его, посмотрел серыми в черных бровях очами весело и даже нахально:

— Слушал один, потом — оглох…

Иванов вздохнул и вышел из закусочной.

Шестьдесят второй год

47

Седьмого января Лаура проснулась очень рано. Она не удивилась, что Макаров еще не ложился. Тяжелый живот томил тяжестью, и тяжесть эта рвалась из нее, разрывая поясницу. Ей казалось, мальчик (была уверена, что мальчик) нетерпеливо поворачивался в ней.

— Жена, — тихо сказал Макаров, — я сказал, чтоб он ждал… Ты сможешь?

Лаура поняла, что он вызвал такси, и сказал — ждать, и не удивилась его предупредительности.

— Я смогу, — сказала Лаура, слабо улыбнувшись (домик слегка поднялся), — ему не терпится на волю…

Поднялась она легко, будто тяжесть уже избавила ее, она даже испугалась— как легко поднялась.

— Я сказал — к Грауэрману…

Лаура кивнула.

Они съехали на лифте. Такси светилось в темном морозном утре.

— Может, поближе куда? — участливо спросил шофер.

— Я сама там родилась…

— Ну, тогда — терпите… Там — не подъехать, все разрыто, но — пробьемся… У меня там дочка родилась… Все путем… Три килограмма пятьдесят грамм, сорок восемь сантиметров!

— Жену проведаете…

— Куда! Она уже дома!.. А вы сегодня родите!

— Откуда вы знаете? — спросил Макаров.

— Везучий я! Вот увидите! Вы, папаша, не уходите, там скамейки есть…

Лаура слушала сквозь боль. Машина катилась, как ей казалось, не спеша, но это не тревожило ее. Она была уверена, что доедет.

— Все будет о’кэй! — объявил шофер. — Сегодня — рождество!

— Я знаю, — тихо сказала Лаура.

— А знаете — все путем!

— Вы — добрый человек, — сказал Макаров, слегка сжимая Лаурину руку.

Шофер рассмеялся:

— А чего злиться? Вам кого надо? Мальчика? Я своей мальчика заказывал — подвела! А вы не подведете!

— Почему вы так думаете?

— Вид у вас такой, что будет пацан!

Лаура очень хотела родить под Новый год. Однако ночью под новый год — как ни прислушивалась, не чувствовала признаков разрешения. Низ был тяжел, распираем, но она чувствовала, что еще — не пора. Мальчик (была уверена, что мальчик) тоже будто успокоился, будто уснул перед предстоящим трудным делом.

Лаура не боялась родов, не боялась, что рожает поздно. Она знала о себе все, знала даже, когда понесла — на радостях, когда полетел Гагарин, когда они привезли телевизор, когда Макаров представился, наконец, теще. В тот день было очень весело, так весело, как никогда прежде. Юлия Семеновна была смешная, и Макаров был смешной.

Лаура сидела напротив мужа в новогоднюю ночь, немного отодвинувшись от стола (из-за живота), и жалела Макарова, жалела, что не могла одарить его до того дня (той ночи) страстью. Больше двух лет она сносила его ласки покорно, дружелюбно, а когда он уходил — кусала губы, страдая от того, что неразбужена, что угнетена неизбывным омерзением, которое не пересиливалось даже природой, даже мгновениями сладкого забытья. Но еще больше она страдала от того, что Макаров чувствовал ее беду, любил ее, бережно и сильно, старался угадать мгновение ее согласия и месяцами не прикасался к ней.

Настя учила: надо строить семью, дурочка! Лаура строила семью.

Но вот пришел день, не предвещавший никаких перемен. Юлия Семеновна горячила себя притворным гневом, Макаров был учтив и снисходителен, Москва ликовала первым полетом человека в космос. Человек взлетел и сел.

В глубине души Лаура не чувствовала потребности ликовать. Она чуждалась толпы, избегала ее, боялась, толпа всегда грозила бедою, бессмыслием. Но в тот день Лауре казалось, что вокруг нее — дети. Разбушевавшиеся, разгулявшиеся, расшалившиеся дети. И это неведомое прежде чувство развеселило ее, просветлило, как будто она причастилась к чему-то такому, от чего на душе томливо-хорошо, сладко и спокойно.

Что же это было? Она вспомнила несчастную Матрену Кузьминичну: жди Господня благословения, сестра. Тогда, в аду, Лаура избегала утешений. Тогда, в аду, Лаура молчала, не испытывая ни неприязни, ни тоски, а лишь какую-то внечеловеческую пустоту существования. Она не ждала ни смерти, ни освобождения и приняла бы равнодушно и то и другое. Но она ошибалась. Матрена Кузьминична была для Лауры той самой человеческой данностью, из которой не выйти, пока жива. Тогда она этого не знала.

Но, может быть, Господне благословение настигло ее?

— Василий, — сказала она Макарову в тот день, — я чего-то боюсь… Нет, нет, это не страх! Я боюсь радости… Я хочу побыть одна…

Он покорился, как всегда. И, как всегда, сел заниматься, пытаясь унять стукающее сердце. Сердце не унималось. Он вскочил и ринулся из своей комнаты, но столкнулся в двери с Лаурой. Она обхватила его сильно:

— Все было не так… Все было не так…

— А как же? Как же? — бессмысленно спрашивал он, целуя ее мокрые глаза, задыхаясь от того, что горло не дает дышать.

— Не так, не так, — всхлипывала Лаура и то обнимала его, то стаскивала с себя что попало под непослушную руку, подталкивая его к дивану и валясь на холодную неуютную кожу.

— А как? А как? — бормотал Макаров, обнажая ее, себя — торопливо, как отрок, потрясенный недосягаемой, вымечтанной, запретной женской плотью и не верящий, что она — вот она — добыта!..

А Лаура — как будто никогда к ней не приходил Макаров, как будто вообще никогда ничего не было, как будто только сейчас она дождалась природы, забыв, что это Макаров, забыв, что это вообще кто-то, — плыла, плыла к какому-то властному, неведомому прежде грозному утолению своего естества…

Лаура сидела в новогоднюю ночь, спокойная, знающая, недосягаемая, и слушала свою сладкую тяжесть, созревшую и живую, не испытывая ни нетерпения, ни страха. Она смотрела на Макарова ясно и немного отчужденно. Если бы ей сказали, что она не связывает с ним своей тяжести, она, может быть, удивилась бы, что так не думает, а может быть — не удивилась, что думает именно так. Потому что на всем Божьем свете была сейчас