Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

звонили. Лето кончалось. Иванову было не по себе. Он, разумеется, ругал себя холопом, советским мышонком (цитата из любимых Чернецким Ильфа и Петрова), социальной мразью и прочими горячими словами. Но легче ему не становилось.

Анна уехала с Танькой в Коктебель. Иванов пытался успокоить свою обиду на старого друга. Черт с ним! В конце концов, если тщательно продумать стихи Пушкина, то дружба Иванова с Каблуковым не была легким пылом похмелья, не была она также обиды вольным разговором, не была она и обменом тщеславия, безделья. Впрочем, обменом безделья была — Каблуков звал поскучать. Но, что терзало Иванова, была их дружба — покровительства позор.

Нет, довольно! Если Володька когда-нибудь позвонит (лучше бы не звонил) — Иванов скажет: занят и — дело с концом. Он не станет больше терпеть позор покровительства!

В конце августа, когда должны были вернуться Анна с дочкой, позвонила Юлия Семеновна:

— Иван, вообрази, мне снова дали путевку в Барвиху. Ты меня отвезешь?

Всякий раз, когда матери давали путевку, как старой большевичке, она удивлялась или делала вид, что удивляется. Разумеется, он ее отвезет. Но через час Юлия Семеновна позвонила снова:

— Иван, вообрази, приехал Коршунов.

— Какой Коршунов?

— Как это какой? Сын Евграфа Лукича. Он сейчас звонил из гостиницы и просит его принять.

— Подожди, мать. Какой Евграф Лукич, какой сын и зачем его принимать?

— Ты невыносим! Что с твоей памятью, Иван? Благодаря его приезду мы достали лекарство для Танечки!

— Мама! Так бы и сказала! Я сейчас приеду!

— Подожди Привези что-нибудь! Боже мой! Никого нет! Ни Анны, ни Насти, ни Павла! Я не знаю, как его принимать! Лаура с ребенком на даче! Я в отчаяньи!

— Он один или с женой?

— Кажется, один.

— Ну и прекрасно! Кофе у тебя есть?

— Откуда я знаю?!

Иванов взял бутылку блэквельвэта (презент Чернецкого) и поехал на Кировскую за кофием.

Юлия Семеновна не хотела делать событие из Коршуновского приезда. Она испытывала странную вину перед ним. Может быть, от того, что за все пять лет написала Марии всего два раза и написала скверно, как будто кто-то держал ее за локоть, когда она писала. Она зачем-то сообщала сестре о решительных сдвигах, намечаемых новым руководством Советского Союза, о достижениях советской науки в деле освоения космоса. И только в приписке, в постскриптуме, как спохватилась и сказала о Лауре и Иване, которые ей кланяются. Писала она по-русски.

Мари настойчиво расспрашивала о Лауре в своих письмах, и Юлии Семеновне казалось, что сестра все знает и добивается подтверждения своих знаний. Это настораживало Юлия Семеновну. Она не хотела, чтобы о Лауре знали все. И чем больше не хотела, тем больше понимала, что напишет именно об этом. И — не писала вообще. Сестра же — писала и, опираясь на сведения о решительных сдвигах, намечаемых новым советским руководством, сообщала, что молится о господине Хрущеве, как о добром ангеле, который, наконец-то, прервал их — страшно сказать (горриблис диктум), почти сорокалетнюю разлуку…

Коршунов не изменился с первого приезда. Юлия Семеновна почувствовала веселую легкость, когда увидела его, и даже поцеловала в лоб.

— Евгений Евграфович! Я рада вас видеть! Вообразите мое смятение: я — на чемоданах, все в отпусках и вдруг — вы! Сейчас приедет мой сын Иван Егорович. Он — журналист, возможно, вам будет интересно с ним говорить. Он много ездит по стране, много видел, много знает…

Меньше всего Юлия Семеновна хотела, чтобы Коршунов беседовал с Иваном.

Коршунов привез большой тяжелый чемодан:

— Это вам, Юлия Семеновна.

Юлия Семеновна вспыхнула и застеснялась чемодана:

— Зачем вы утруждали себя?

— Что вы, Юлия Семеновна! Мне было очень приятно исполнить поручение Марии Семеновны и Сергея Владимировича…

Иван явился преувеличенно шумно, преувеличенно развязно:

— Мать! Мы пойдем с гостем на кухню, сварим кофе и будем пить виски и водку! А вечером поедем обедать в ресторан.

— Увы, Иван Егорович… Я стеснен временем и очень огорчен…

Иванов почувствовал облегчение, но сделал вид, что тоже — огорчен.

Юлия Семеновна подумала, что из этой встречи ничего путного не выйдет, и только сказала:

— Иван, не нужно много пить.

— Я за рулем, много не выпью!

Они сидели на кухне, Юлия Семеновна то выходила, то входила, как бы следя за приличием беседы.

Коршунов рассказывал о первых впечатлениях, ему показалось, что в Москве много новых домов, особенно на окраинах. Иванову стало скучно с первой минуты.

И вдруг Коршунов сказал, что видел во Внукове автомобиль, на заднем стекле которого помещался портрет Сталина.

— Я бы не обратил внимания, но на заднем стекле у нас обыкновенно выставляют рекламы, лозунги, эпатаж…

— Вы не ошиблись! — дал выход вмиг разлившейся желчи Иванов, — это проба: снимет милиционер или не снимет. Не снимает!

— Значит, есть люди, которые относятся к нему иначе, чем господин Хрущев?

— Есть, Евгений Евграфович, есть! И немало.

Коршунов пригубил из стопочки.

— В кабинете отца, — сказал Коршунов, — висел портрет Сталина в пышном наряде с орденами… Но отец приказал убрать этот портрет.

— Вероятно, после смерти Сталина?

— Нет. Раньше. Отец разуверился в этом правителе. Он счел его слишком нерешительным.

Неприязненное удивление вспыхнуло в Иванове:

— Как вы сказали? Нерешительны?

— Разумеется.

— Мне кажется, Евграф Лукич был недостаточно информирован…

— Напротив! Ему были известны многие стороны жизни Кремля.

— А жизни Колымы? — не сдержался Иванов.

— Разумеется, — спокойно ответил молодой Коршунов. — Отец искренне скорбел о миллионах невинных мучеников… Но он, как бы это лучше сказать, думал о России. И.у него были взгляды.

— Какие же были у него взгляды? — сдержанно спросил Иванов.

Молодой Коршунов развел руками:

— Отец полагал, — что единственный способ правления, пригодный в России, — абсолютизм…

— Вот как? — спросил Иванов, подаваясь изяществу речи молодого Коршунова и увлекаясь возможностью поговорить на пленительном русском языке, старинном, бесклассовом, лишенном шрамов и потерь.

— Да-с, — подтвердил молодой Коршунов, — такова история России.

— Ну что же, — улыбнулся Иванов, испытывая приятное ощущение от того, что слова возникали сами по себе, — какой абсолютизм изволите предпочесть? Просвещенный? Полупросвещенный? Или истинный — то бишь — кнутобойствующий?

— Конституционный, — кротко сказал молодой Коршунов.

Иванов улыбнулся снисходительно:

— Да? В ваших словах есть последовательность. Во всяком случае, Сталин нам уже дал конституцию. Так сказать — даровал. Самую демократическую в мире, изволите ли видеть. Она так и называется — Сталинская конституция! И вы знаете, Евгений Евграфович, эта Конституция никак не мешала Сталину решаться на все, чего он хотел…

Иванов вглядывался в спокойное чужеземное лицо молодого Коршунова. Лицо было русским — как у Куприна, как у Чехова — как у тех чистых,