Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

ясных и сердобольных либералов, сызмальства любивших русский народ и сызмальства обличавших произвол царизма. Он вслушивался в безукоризненный, уже не существовавший в России русский язык — не нарочитый декоративный говорок забавных старух Малого театра, а язык подлинный, достойный и даже величественный, как ушедшая в небытие латынь. Иванов слушал и страдал — не от слов Коршунова, а от того, что никто никогда и нигде уже не заговорит на этом языке, похожем на часть души, которая умерла…

— Так на что же он должен был решиться? — спросил Иванов.

— На корону, — тихо сказал Коршунов.

Иванов выпучил глаза и вытянул шею:

— На ко-ро-ну?!

— Да-с… — смутился Коршунов. — Так полагал отец… Он полагал, что иначе жертвы окажутся напрасными…

Иванов рассмеялся нехотя, нервно, злобно:

— Значит, если бы Сталин объявил себя царем — ему бы простили?

Молодой Коршунов покраснел:

— Я не думаю, что ему бы простили… И отец так не думал… Но — забыли бы это, уж точно… Отец говорил, что в России все забывается… Мне это казалось похожим на истину… Я не живал в России, но я читывал великих писателей и сделал вывод, близкий к тому, о чем говорил отец… Русские забывчивы, Иван Егорович, это, пожалуй, нельзя не брать в расчет…

— Какой расчет?!

Коршунов был крайне смущен:

— Видите ли, отец говорил, что первыми царями или королями или императорами — все равно — основателями династий — везде были гангстеры и клятвоотступники… Это в порядке вещей… И Сталин очень подходил для роли основателя династии, по мнению отца…

— Позвольте! — перебил Иванов. — Значит, последним принцем у нас был бы Васька? Этот шалавый пьяница?

Молодой Коршунов улыбнулся:

— Я не имел чести знать этого, господина, но меня нисколько не удивляет ваша аттестация… У такого отца сын по самой природе должен быть ничтожеством.

«Я не знал твоего папашу, — подумал Иванов, — но ты, видать, недалеко от него отскочил, сытый идиот!»

Молодой Коршунов опустил глаза, будто понял, о чем подумал Иванов:

— Я вас понимаю… Мне бы не следовало и начинать разговора…

— Нет, нет, — заторопился Иванов, — это интересно! Ну, допустим, он объявил бы себя не генералиссимусом, а прямое — царем! Красным Августом! Императором-марксистом! И что тогда?

Молодой Коршунов оживился:

— Отец мой полагал, что жестокость, свойственная всем этим принцепсам, ну, как сказать (пощелкал пальцами, подыскивая слова), ну, в общем — Сталину, Гитлеру, Ленину, Троцкому — вы понимаете? Жестокость эта вызвана незаконностью их положения… Они взмыли на гребне толпы… И большую часть своей энергии они употребляли в розыске, чтобы толпа не выбросила им на смену кого-нибудь другого… Даже — не большую часть, а — всю энергию… Таким образом, они думали только о власти… Когда уж тут заниматься государством? Да и в силах ли один человек заниматься целым государством?.. Петр Великий всю жизнь опасался — не столкнут ли его Милославские или Долгоруковы. А ведь был государь наследный, законный, династический! Что же говорить о выскочках, о демагогах, о вчерашних люмпенах, разночинцах, баловнях судьбы? Наполеон это понимал, он порвал с якобинским прошлым…

— Судьба Наполеона нам известна, — мягко вставил Иванов, — разрыв с прошлым ему не помог…

— Разве? — смело улыбнулся Коршунов. — Ему — не помог, но помог Франции… Мой отец за сопротивление германскому нашествию был удостоен офицерского креста Почетного легиона. Орден сей учрежден великим императором — возлюбленным сыном Революции — и пережил все последующие монархии и республики! И правовой кодекс Наполеона — тоже все пережил… Наполеона раздавили объединившиеся средневековые орды, подобно тому, как молодую Россию в свое время раздавил Батый…

— Ну, допустим, это было так и не так, поморщился Иванов, — вы говорили о баловнях судьбы…

— Да-с… О баловнях судьбы… Законный император огражден от бессмысленной жестокости. Скипетр и держава — его незыблемость. Руки его свободны для государственных дел.

— А скипетр и держава? — усмехнулся Иванов. — Их же надо чем-то держать…

Молодой Коршунов тоже улыбнулся:

— Это — каламбур, Иван Егорович… Скипетр снисходительнее топора… Если бы Сталин решился взять в руку скипетр, он вынужден был бы отложить топор… Ну, допустим, не Сталин, а его наследники… Тем более, они, по вашим словам, столь ничтожны… Сложилась бы династия, появились бы люди дела, а не заговоров… И монарх не дрожал бы от страха…

Иванов пожал плечами:

— И вы разделяли мнение вашего отца?

— Представьте себе — нет!

— Как?! Вы же так убежденно излагаете его мнение!

— Я ведь юрист… Аудиатор эт альтэра парс… Отец полагал основу права в собственности. Я не разделял его мнения. Я считаю, что, уничтожив частную собственность, Россия приблизилась к истине как никто… Большего зла, чем частная собственность, на земле никогда не было.

— Я полагаю, — сдержанно сказал Иванов, — есть зло еще большее.

— Какое же?

— Отсутствие частной собственности.

Молодой Коршунов рассмеялся:

— Это — парадокс во вкусе Оскара Уайльда!

— Следовательно, — покачал головою Иванов, — нам необходим император… Здесь вы, кажется, сходитесь с отцом?

— Здесь — да. Император и конституция… Точнее — конституция и император!

— Ну, — облегченно развел руками Иванов, — полдела уже сделано. Конституция у нас уже есть. Дело за небольшим. Кого прикажете короновать, милейший Евгений Евграфович? Не Никиту ли Сергеевича? Это будет, славная династия. Царь Никита и сорок дочерей!

— Разве у господина Хрущева так много дочерей? — удивился молодой Коршунов.

Иванов незло отмахнулся:

— Нет! Это у Пушкина есть такая поэма. Она очень смешна и еще более непристойна.

— Да? Я не читал эту поэму.

Иванов посмотрел на него в упор, без улыбки:

— Вы многого еще не читали, Евгений Евграфович… Хотя, надо думать, о России вы читали больше, чем мы, русские.

— Да, — оживился Коршунов, — сейчас очень модно, читать о России… Сейчас в ходу воспоминания Троцкого, Валентинова, Бердяев, Автарханов… Впрочем, вы, наверно, это знаете…

— Конечно! — воскликнул Иванов. — Знаю… Понаслышке… Особенно — Троцкого…

— Почему же понаслышке?

Иванов резко перебил:

— Мы не читаем произведений врагов Советской власти…

— Как же вы знаете, что они враги?

— А мы — догадываемся, Евгений Евграфович. Мы очень догадливы, разве вы не замечаете этого?

Иванов вглядывался в чистое лицо молодого Коршунова, стараясь понять, кто перед ним. Евгений Евграфович улыбался в ответ робко, виновато, совершенно не понимая взгляда. Иванов отвел глаза:

— Не собираетесь ли в Ленинград?

— О да! — оживился молодой Коршунов. — Это входит в мою программу!

Иванов смотрел на гостя и, сам не зная почему, прятал вертевшийся на языке рассказ Карла Краузе о каком-то князе, сидевшем с ним в лагере. Князь этот был когда-то церемониймейстером и бежал от большевиков, кажется, в