Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Мы — по-домашнему, — объявила Наталья, — никого не ждем! А ты — свой!

В обстановке квартиры чувствовалось агрессивное нетерпение. Правая сторона широкой и длинной прихожей была не то чтобы отремонтирована, но демонстративно подновлена. С левой же — громоздились, впрочем, весьма аккуратно, ящики, рулоны, какие-то связанные кипы.

Иванов увидел, что война за освобождение квартиры от посторонних подходила к решительному штурму. Осталась последняя, шестая комната, в которой упрямо не сдавался старик Сучков. Это был тот самый юноша Сучков, который в девятнадцатом году тянулся к свету знания, и добрый профессор Чернецкий поселил его у себя в порядке неотвратимого в те годы самоуплотнения.

О профессоре даже писала какая-то газета — как он, отбросив барские замашки, заботится о растущем рабоче-крестьянском кадре науки. Больше о Сучкове Иванов ничего не знал. Видел его, когда жил здесь — тихого, пьяненького, то робкого, то — хамоватого.

— Спекулянт! — закричала на дверь Сучкова Наталья. — Буду, говорит, сдавать комнату! А сам уеду на Север. Куда на Север? Виктор достал ему однокомнатную квартиру, соображаешь? Не поеду — далеко! Я тут привык. Метро проведут только через три года, слышишь? Да он околеет через три года! Кто мне стакан воды подаст! Я ему повезу стакан воды! Квартиру ему дают, сволочуге! Ну?! Где он еще таких дураков найдет?

Нигде, — сказал Иванов, — а где он сейчас?

Неожиданно Наталья рассмеялась:

— У невесты! Я его женю!

— Слушай, ему уже, наверно, под семьдесят?

— Шестьдесят четыре года семнадцатого октября!

— А не рано ему жениться?

— Ой, умора! Наша почтальонша! Я уж и так и так, и кофе им, и про однокомнатную квартиру, и подарки, тьфу! Ну, она — клюнула сразу. Там дети, внуки, она на кухне спит, на раскладушке. А он все жилы из меня вымотал. Ну ты подумай!

— Да переедет он, — досадливо вставил Чернецкий, — я бы, например, давно переехал. Мне эта почтальонша нравится. Пойдем, братец…

— Подожди! Смотри, какую я гостиную делаю!

И открыл дверь.

— Постой! Тут же стенка была…

— Ну?! А это — Сашенькина комната. Сашенька! К тебе можно?

Ломаный, только что сложившийся полудетский голос позволил войти.

Комнату, где когда-то жили Анна, Иванов и дочка, можно было узнать только по расположению: окно выходило на бульвар. Низенький широченный матрац, покрытый какой-то парчой, расположился широко, как главная мебель. Рядом на тумбочке стоял большой магнитофон с большими белыми колесами пленки плашмя.

Отрок Саша, прыщеватый, узенький и длинный, с модной, несколько преувеличенной шевелюрой, смотрел на вошедших снисходительно. Светлые глаза его под четкими темными бровями были умны и насмешливы.

— Ты, оказывается, привлекательный шатен? — спросил Иванов.

— Да, — ответил отрок.

Наталья вмиг вмешалась:

— Поздравь его! Сегодня он получил паспорт! Сашенька! Покажи дяде паспорт!

Отрок послушно наклонился к тумбочке, отодвинул ящик.

— Верю, верю, — остановил Иванов, — надеюсь, ты гордишься своим новым состоянием?

— Горжусь, дядя Ваня! Можно не показывать?

— Можно! Ты — достойный гражданин.

— Вот Сучкова выселю и сделаю там Сашенькину комнату. Там светлее и не так шумно.

— Да-а, — протянул Иванов, — Сучков… Раньше, бывало, посадишь человека на троцкистско-бухаринскую платформу, он и поехал. Жилплощадь освободилась и женить не надо.

Отрок хохотнул. Наталья сказала испуганно:

— Не шути так! Ужас! Представляешь? Однокомнатную квартиру!

Чернецкий стоял в дверях, переминаясь. Лицо его было кислым.

— Ну ладно, не мешайте этому гражданину делать уроки…

На столике в углу лежали книги. Некоторые были раскрыты.

— Ты что? Много занимаешься? — спросил Иванов.

— Ужас! — радостно воскликнула Наталья. — Два языка — английский и французский. А тут еще эта школьная программа…

— Маман, — поморщился отрок, — не тарахти…

Наталья прижалась к сыну:

— Ты посмотри, как он вырос!

Отрок был длиннее матери на голову.

В дверь, мимо ног Чернецкого, проковылял толстенький небольшой черный щенок. Должно быть, овчарка. Наталья бросилась к щенку, подняла, заглядывая в мордочку. Щенок послушно, удовлетворенно висел, выпятив розоватое брюшко с маленьким шпеньком.

— Ужас! — сказала Наталья, подбрасывая щенка. — Он без матери — умерла…

— Околела, — поправил отрок.

— Мы его выкармливаем соской. Знаешь, какой он породистый? У матери было двенадцать медалей! У отца — семь!

— Подкачал папаша, — сказал Иванов.

Отрок рассмеялся ломано — то басом, то писком:

— Показать его паспорт?

— Не надо. По морде видно — рюрикович…

— Я хочу назвать его Малыш! — все еще нянчилась со щенком Наталья. — А они — Фискал.

— Я думаю, Фискал лучше… Что у тебя на магнитофоне?

Отрок впервые смутился:

— Язык… Лежу, слушаю… Привыкаю…

— Молодец, парень… Ты, я вижу, действительно достойный гражданин. Недаром тебе дали паспорт. Ты ничуть не уступаешь этой выдающейся собачке.

— Я стараюсь, дядя Ваня, — сказал отрок, и Иванов услышал в его ломаном голосе благодарную привязанность.

— Не развращай его, не развращай, — приказал Чернецкий, — пойдем…

Иванов вошел в кабинет Чернецкого, где когда-то был кабинет старика, тестя. Комната не изменилась. Тот же старый стол с резными пантерами на тумбах, то же кресло у стола и те же кресла рядом. Старый портрет матери, писанный маслом, висел на том же месте, в проеме между старинными книжными шкафами, и только противоположная стена, на которой было когда-то — Иванов уже не помнил что, — скрывалась под сплошными полками книг. Портрет старика, увеличенная фотография в узкой металлической рамочке, находился рядом с дверью.

— Молодец, — негромко сказал Иванов, оглядев комнату и усаживаясь в привычное кожаное кресло. Чернецкий понял, тоже огляделся, сел напротив, сказал:

— Пусть будет, как было…

Силантьевна неслышно вкатила столик с кофием. Она была все в том же крахмальном передничке, но платок сняла. Вместо платка она надела белую крахмальную же кружевную наколку. Иванов хотел сострить насчет короны, но воздержался. Старуха отрабатывала свой хлеб, и острить было ни к месту. Она исчезла, как маленькая тень.

Чернецкий разлил кофе из серебряного кофейника, налил в бочковатые бокальчики коньяку.

— Ну, — сказал он, прихлебнув, — уехал твой французский друг?

Иванов удивленно задержал бокальчик:

— А ты откуда знаешь?

Чернецкий усмехнулся:

— Была ему звездная книга ясна и с ним говорила морская волна…

Иванов отпил коньяку:

— В каком чине эта волна?

— В соответствующем…

— Ну и что? — всматривался в веселые глаза Чернецкого Иванов. — Я должен доложить тебе о разговоре?

— Да нет, — взял чашку Чернецкий, — я его в Париже видел… Говорил с ним… Царя хочет?

— Хочет, — кивнул Иванов и тоже взял чашку. — Глупо.

— Почему глупо? Шульгин сидит во Владимире и тоже хочет царя. А он далеко не дурак…

Чернецкий хлебнул кофию, поставил чашечку, подумал, взял сигарету (торчали из особого серебряного стаканчика), стал разминать несильно. Иванов тоже поставил чашечку, тоже взял сигарету, сунул