Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Иванов писал. Буфетчица вдруг вскрикнула:

— Ты к начальству иди писать!

— Все теперь пишут, — услышал Иванов и удивленно обернулся: в самом уголке, в темноте находился человек.

— Грамотные! — огрызнулась буфетчица. — Мне что дают, я продаю… Что я, виновата? Жалобная книга в столовой, тут нету!

Но Иванов заинтересовался этим человеком — сухеньким небольшим стариком.

— Все пишут, — хрипловато повторил старик. — И я напишу! Я в газету напишу! Пускай народ знает.

Старик был пьян. Иванов хотел было выйти, но все-таки спросил:

— Что же ты напишешь, отец?

Старик выбрался из уголка, подошел к Иванову, сел напротив:

— Я про товарища Жданова напишу!

— Ты что — Жданова знал?

— В гробу я его видел!

Иванов хотел встать, но старик придавил его руку к столу:

— Нет, ты постой… Дорога жизни, дорога жизни… Брешут они про дорогу жизни… Я шоферил на Дороге жизни… Не веришь?

— Да как тебе сказать…

— Шкура ты! — ненавистно сказал старик. — Дай сто грамм!

— Ну, допустим, дам я тебе сто грамм, дальше что?

— У меня семья там подохла с голоду! — громко, как на крик, прохрипел старик. — Жена, трое детей и мать! В куче лежат — не поймешь где! Дочка пятнадцать лет и два пацана, близнята…

— Погоди, — сказал Иванов, — на тебе ж не написано.

— Написано, — возразил старик, — все на мне написано!

Старик положил пьяную голову на руки и заплакал.

Иванов сказал буфетчице:

— Бутылку… И — колбасы…

Старик поднял голову, скривился старым, сморщенным лицом:

— Теперь я вижу… Ты — человек!

— Сами берите, — огрызнулась буфетчица, — носить не положено, не ресторан.

— А ты принеси, принеси, — заторопился старик, — ты принеси…

Буфетчица нарезала колбасу, открыла бутылку, принесла, не глядя ни на кого.

— Где ты живешь? — спросил Иванов старика.

Старик выпил, не закусив:

— Дома я живу… Дома… Комната у меня… И пенсия… Сорок шесть рублей… По новым деньгам…

— А ты сам — ленинградский?

— Питерский.

— А чего здесь живешь?

— Жить надо где-то… Я и живу… Плотничаю… Гробы делаю… Но — редко… Живут люди все время…

— Гробы, — удивился Иванов, — сколько ж стоит гроб?

— Кому — за пятнадцать… А в прошлом месяце один — четвертак дал. Мать у него померла…

— Как же тебя звать?

— Зачем? Не надо… Я тебя не знаю, ты меня не знаешь… А то! Дорога жизни… А ты знаешь, что я специмущество возил по Дороге жизни?

Иванов сразу вспомнил инвалида-старшину, которому третий орден дали «за спасибо». Вспомнил, как они выпивали на сейнерке. Вспомнил странные откровения их нечаянной встречи. Старшине он верил, этому же суетливому, старому пьянице верить не хотел.

— Ну, — спросил он, — тебе орден дали? За специмущество?

— Не дай Бог тебе такой орден! — прохрипел старик. — Ладога, да? В Ленинград патроны, снаряды, пшено, назад — специмущество.

— Ну, — сказал Иванов, — бомба упала на машину? Разбила кузов? А в кузове — гарнитур из Эрмитажа?

— Ду-у-ра-ак… Гарнитур… Сам ты — гарнитур… Масло сливочное, сволочь! Понял ты? Масло! В ящиках! Тушенка американская! И еще чего-то! Я сдурел, когда увидел В городе дохнут, нам — паек пачка концентрата на три дня! А вывозим — масло! Можешь ты это понять?

У Иванова кожа на голове зазудела мурашками. Старик не врал. Может быть, он впервые решился рассказать все это. А может быть, за стакан водки он всем это рассказывает?

— Ну, и как же ты? — спросил Иванов.

— Как же… А вот так же… Сопровождающего убило осколком… Веришь — крови нет, а из головы — зазубрина… И — сидит… Я сообразил — деру дать… Если кто увидит, меня при этом масле — особисты пристрелят… Бегу — все понимаю… А он бреющим, сволочь… Люди — в снег, в лед — вода уже в колеях… Улетел… Две машины горят, две съехали, одна — в воронку, лед треснул, полынья… Тут командир какой-то криком — собирает кого попало… А я все соображаю — мне бы подальше отсюда… Попал я в саперную часть… Так и так, шоферил, говорю, машина разбита… И только пристал — потерял понятие! Веришь? Дрожу и дрожу! Чтоб не узнали, дрожу! На пули сам лез! Мне награды дуриком сыпались. Две «За отвагу», две Красных Звезды и — как заколдованный. Переправу клали — все побиты, я один торчу! А потом, конечно, ранило… Инвалид я… третьей группы… Я один раз в Питер приезжал, своих искал. А к вечеру — туман в мозгах… Как милиционера увижу, так сразу — сейчас он меня, сволочь, за то масло!

— А тут что — нет милиционеров?

— Тут — не знают! А там всем сказано — ловить меня… Жданов тогда приказал и — все!

— Так Жданова нет!

— Жданова нет — приказ остался. Все его приказы остались! Я как услышу про Дорогу жизни — ну, все! Смерть моя пришла…

Иванов почувствовал упорный взгляд буфетчицы, встретился с ней глазами. Буфетчица смотрела дружелюбно, вертела указательным пальцем у виска.

— Что же ты — всем рассказываешь за стакан водки?

— Ничего не знаю, — вскочил старик, — ничего не знаю!

И неожиданно выскочил на волю.

— С приветом он, — сказала буфетчица, — масло! Какое могло быть масло? Я сама — в блокаде… Все время кушать хочу… Видите — как бочка стала, а все голодная… Тут над ним смеются, а он плачет и — выпить дай… Ко всем пристает… А вы жалобу будете писать?

— Да какую там жалобу? — вздохнул Иванов.

Буфетчица совсем повеселела:

— А что я ж — не виновата…

— Никто не виноват, — спрятал блокнот и встал Иванов, — а он в самом деле гробы делает?

— Делает. Он трезвый — плотничает, а напьется — масло и масло… Псих, в общем…

50

Лаура сидела в тени на раскладном деревянном стуле и кормила младенца. Грудь была большая, щедрая, Лаура поддерживала ее свободной рукой. Мальчик сопел, трудился вдумчиво, прилежно, иногда косился на мать, будто проверял — здесь ли? Лаура была здесь. Она чувствовала, как убывает молоко, накапливаемое невесть откуда, вздувающее грудь и ждущее своего часу. Она была в белой косынке, в широком белом платье без рукавов. Расставленные колени кругло натягивали ткань.

Лаура смотрела на младенца безотчетно и могла бы смотреть всегда, не отводя глаз Она избегала слов, называющих ее действия, она вообще не любила определений.

Мальчику шел седьмой месяц. Он был здоров и как-то знающе молчалив. Когда Макаров впервые увидел сына, он расплылся глуповатой счастливой улыбкой:

— Не смей смотреть так