Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

А шофер болтал и веселил ее своей болтовней, заговаривая разрывающую боль поясницы. Она знала, что доедет и дойдет сама до места, никого не видя, никого не слыша, ни о чем не думая и ничего не страшась.

Она родила через час, молча выдыхая боль. Мальчик закричал зычно, даже смешно, как зычно. Пожилая женщина с равнодушным мясистым лицом вытирала ваткой пот с Лауриного лба:

— Должно, Бог помог…

48

Постаревшие военачальники, отставные строители великих строек, конструкторы самолетов и танков, бывшие враги народа, бывалые люди, испытавшие на себе фронт и тыл, войну и мир, страх и мужество, взялись за мемуары.

Книги воспоминаний посыпались из печатных машин целыми библиотеками.

Прославление Кобы — удел советской литературы — вдруг сделалось тяжким грехом. Кобу надо было ругать. Кобу надо было затуманивать, укорачивать, лягать, принижать, замалчивать. Вынесенного из Мавзолея великого вождя всех времен и народов — бодрясь мстительным ликованием, цепенея кощунственной отвагою, выносили вперед ногами из науки, из литературы, из истории.

Однако все, что было в науке, в литературе, в истории, заводы, самолеты, книги, колхозы, лагеря, академии, тюрьмы, карточки, победы, школы, храмы, детские сады, родильные дома, песни, трактаты, танцы, диссертации, картины, фильмы — все, что было, есть и может быть на земле, — все это было осенено Кобою, его снисхождением или гневом.

И вот пришла пора вылущить его из многолетнего бытия. Понадобилось в три счета перелопатить память как бурт картошки, отравленной голубым тлением.

Это была странная, пугливая тризна.

Воспоминания, мемуары сделались модным чтением, но впивались в них не столько жаждой сокрытой истины, сколько желанием увидеть что-нибудь горячащее, умопомрачающее местью. Сам факт возрождения знаменитых имен, вычеркнутых из жизни, будто их и не было, утолял душу. Знаменитые военачальники, знаменитые партийные вожди, растоптанные, замученные, освистанные, оплеванные — один за одним всходили из небытия в терновых венках великомучеников. Создавшие Сталина, поставившие над собою Сталина, молившиеся на Сталина, они сейчас вставали, как верные ленинцы, то есть всегдашние противники Сталина, чье сопротивление Сталин сломал руками Берии, Ежова или Ягоды.

Маятник российского миропонимания тяжко проходил амплитуду — вот-вот упрется в предел и — пойдет назад.

Многое выяснилось — и кто создал Первую Конную, и что была, оказывается, Вторая Конная, и одно время даже Третья Конная. Выяснилось, что Серго Орджоникидзе умер ни от какого ни паралича сердца, что металлурги, машиностроители, железнодорожники и угольщики не были врагами народа и что эсерка Каплан, стрелявшая в Ленина, не была ограждена Ильичем от возмездия, а, наоборот, сразу же расстреляна в Кремле комендантом Кремля Мальковым под рев автомобильных моторов, и поэт Демьян Бедный, живший в Кремле, вышел на шум и все увидел…

Многое выяснилось — и из книг, которые вышли, и из книг, которые готовились к печати, и из книг, которые только еще образовывались под неумелыми перьями бывалых людей. Слухи, открытия, известия опережали печатные машины. Казалось, уже не будет в стране никаких книг, кроме тех, где разоблачается свирепый культ личности…

49

Под Вышним Волочком, на бугре, над свежей, недавно протянутой дорогой в строительном вагончике, брошенном без колес и, должно быть, списанном дорожниками, устроен был буфет.

Иванов ехал в Ленинград, сочинять очерк о белых ночах. Белые ночи занимали воображение пишущей братии, они позволяли писать обо всем и ни о чем, создавая иллюзию размышлений о бытии. Но писать о них позволялось не всем, а только маститым. Или полумаститым. к числу которых принадлежал и Иванов.

Иванов задумал начать повествование с этого вагончика, поскольку исподволь, где только мог, вставляв в свои писания намеки на свободную инициативу торгующих и обслуживающих организаций. Никакой инициативы не было отродясь, не могло быть, но фантазия превозмогала реальность, и Иванову хотелось, чтоб за прилавком стоял старый трактирщик или целовальник, чтобы у него были постоянные клиенты и чтоб он разносил пиво по пяти кружек в исполинском кулаке, занимая гостей шуткам и-прибаутками.

Но на вагончике приколочена была небольшая вывеска «Буфет от столовой № 6».

«Сам ты буфет от столовой номер шесть», — подумал Иванов и поднялся по лесенке в три ступени. Было темновато, свет проникал через небольшие взятые прутьями окошки. Широкая большая баба в белом халате стояла за прилавком.

— Пива нет, — сказала она Иванову.

— А что есть?

— Бутылочное. Сколько?

Иванов осмотрелся. За досчатым столиком сидела компания приличного вида и ела из газеты привезенную пищу. Были они в возрасте Иванова: должно быть, воевали. Иванов прислушался. Действительно — воевали в Ленинграде. Говорили о Дороге жизни — неверной ледяной тропе через Ладогу — единственной дороге в блокированный Ленинград. Нет, правильно, начинать надо отсюда. Белые ночи осмысливались неожиданной встречей. Леша Коробов (был уже в Ленинграде), снимет ветеранов, вспоминающих на памятных местах свою войну.

Компания говорила наперебой — как дорвалась друг до друга. Из разговора ясно стало, что не виделись они с самой войны и — вот встреча. Время от времени хлопали они по тяжелым плечам какого-то толстого лысого увальня, он отмалчивался, детски стесняясь. Выяснилось, что стрельнул он из трехлинейки в «хейнкель». Иванов слышал на войне, как из винтовок сбивали немецкие самолеты, но сам не видел и не очень верил в это. Но здесь — поверил. Лысый увалень был очень убедителен:

— Отцепитесь, ребята… Что я — один стрелял? Еще счетверенные пулеметы били… Может, и — не я…

Война запоминается не стратегией высших штабов и не тактикой танков и батальонов, а подробностями даже не рот, взводов и отделений, а фактом своего присутствия. Конечно, увалень стрелял (тощий был, должно быть, в те времена и — не был лыс, шевелюра, должно быть, куделью торчала), конечно, самолет загорелся. А от его ли пули — этим детски радующимся людям все равно: от его! Сами видели!

Это была достоверность.

— Разрешите, товарищи? — спросил Иванов, назвался и назвал печатный орган, от которого действовал.

Его приняли охотно, дружелюбно, подвинулись, он сел со своей бутылкой, перешагнув лавку.

— А я смотрю — машин нет, на чем же вы добираетесь?

— Автобус. Заправляться поехал. А вы писать про нас будете?

Иванов узнал, что завтра в полдень — у них сбор, узнал, где их искать, и стал было расспрашивать, но в вагончик поднялся тяжелый, с животом, парень, в надвинутой на лоб кепке, в широком новеньком галстуке и объявил, что автобус пришел.

Когда они шумно вышли, Иванов достал блокнот и, прихлебывая пиво из бутылки (брезговал стаканом), стал записывать мысли. Буфетчица посмотрела на него недружелюбно:

— Виновата