Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Иванов удивился, что забыл о ней. Ни сокровенного интереса, ни тайны соблазна он не испытывал. Тогдашняя потребность болтать и нравиться почему-то превратилась в чувство досады.

Динамик гремел над проливом, и казалось, паром движется мощью этого динамика.

Иванов подумал — может быть, эта женщина, ставшая вдруг неуместной, не заметит его. Но притворство у него получалось плохо, и она, должно быть, почувствовала это. Не поворачиваясь к нему, а как бы увидав его затылком, она сказала:

— Я думала, вы давно уехали.

— Нет, я задержался… А вы и в самом деле — в Анапу?

— В самом деле. Вот — автобус.

— Берите вещи из автобуса, — совершенно неожиданно для себя проговорил Иванов, — и садитесь ко мне.

Он сказал это как бухнул, не соразмерив удара, и опомнился, когда она усаживалась к нему в «Москвич».

Причал на таманском берегу был маленьким, хуторским, дорожка, по которой выезжать, присыпанная мелким гравием, походила на домашнюю, проложенную от дома до сарая. Но на бугре гравий исчез и начался ухабистый, осклизлый от недавнего дождя колхозный грейдер.

Машина ворочалась, доставляя Иванову досаду за легкомыслие: зачем Связался? Молчание казалось ему неприличным. Он пытался заговорить.

— Мы едем так, как будто нашкодили, — сказал Иванов, но она мельком посмотрела на него и продолжала молчать. Километров через десять началось шоссе.

Иванов был голоден. Он съехал с дороги возле посадки. Листья облетели, жухли на земле, небольшие деревца торчали из них голо, прозрачно.

Она посмотрела на него вопросительно.

— Есть хочу, — сказал Иванов, — будем варить кофе. У меня — плитка.

Но она взяла с заднего сиденья свою сумку, раскрыла ее, достала синий термос, свертки в полиэтиленовых мешочках.

— Да тут у вас — пир, — хмыкнул Иванов.

Она молчала. Завтрак, которым она угощала, был даже изысканным.

— У вас что — связи с рыбзаводом? — постепенно добрел Иванов, жуя бутерброд с паюсной икрой. — Я ваш должник! В Анапе — если мы доберемся — я даю в вашу честь обед… Если, конечно, там не санитарный день.

Иванову сделалось веселее. Машина преодолевала дорогу легче, и он уже почти не думал, что разобьет на ухабе задний мост. Впрочем, дорога стала лучше, они выехали на новый участок, покрытый асфальтом. Впереди показалась какая-то страница. Иванов включил приемник, из которого грохнул все тот же утренний голос все с теми же главными новостями.

— Как вы все примитивны, — сказала она, — поел и — как петух…

Иванов вообразил второй смысл ее слов. Он остановил машину и, вылазя из-под руля, набросился губами на ее рот. Она оттолкнула его, открыла дверь и быстро пошла по шоссе. Если бы не разлапистые башмаки, можно было бы сказать — зацокала по асфальту. Она удалялась, а Иванов ждал, когда она обернется. Но она не оборачивалась. Прорычал мимо грузовик, она подняла руку, грузовик остановился, подобрал ее и помчался дальше.

Иванов рванулся догонять. Он обогнал грузовик, опередил его метров на двести перед самой станицей и остановился. Куда девать ее сумку? Поставить на обочину, пусть подбирает. Но он ничего не успел. Грузовик даже не замедлил хода и остановился далеко, она сошла и, сунув руки в карманы плащика, стала ждать.

— Остыли? — спросила она, когда он подъехал.

Он не ответил.

Молча они проехали станицу и выкатились на широкое шоссе. Капли шлепнулись на ветровое стекло, ударили, полились, начался шквальный дождь, еще по-летнему теплый и по-летнему незатяжной. Иванов включил «дворники». Ему почему-то захотелось, чтоб она попала под дождь, чтоб ресницы ее потекли черным. Но тут же он ее пожалел. Нет, пусть сидит в сухом.

Дождь схлынул внезапно, как и начался. Иванов злился на себя: зачем он к ней полез? И, чтобы как-то сгладить положение, спросил:

— Вы и в Анапе сумеете устроить мне гостиницу?

— В Анапе у меня домик.

Домик находился в трехстах шагах от воды на пустом холме, рядом с десятком таких же домиков. Домик принадлежал ее приятельнице, которая уехала в Новороссийск к мужу, работающему на цементном заводе. Домик состоял из двух комнаток, половину первой занимала печь.

Однако первое, что бросилось в глаза едва войдешь, была желтоватая медвежья шкура, прикрывшая топчан возле печи.

— Они что — полярники? — спросил Иванов.

— Бухта Провидения. Зарабатывали на квартиру. Мы вместе были по распределению.

— У вас тоже есть белый медведь?

— Нет.

Он хотел спросить, что она вывезла с Севера, но сказал:

— Я думал, вам надо в Анапу, в какой-нибудь детский санаторий проведать или забрать ребенка.

Она не ответила, и Иванов понял, что сказал что-то не то.

За окошком солнце маслило бушующее море.

Море набиралось сил, ворочаясь, вскипая, брызгаясь, грохаясь на берег. Бушевал норд-ост. Иванов знал эти места по военным годам, знал, но не помнил. Тогда тоже были норд-осты, но было что-то страшнее их, что-то такое, от чего природные явления просто не замечались. Там, дальше, южнее Новороссийска, он впервые испытал норд-ост и норд-ост тот был просто досадливым добавлением, лишней помехой, потому что смерть от снаряда, от бомбы, от пули была реальнее жизни…

Иванов тогда, на войне не думал, что когда-нибудь станет опасаться ветра. А сейчас он настороженно прислушивался. В маленьком глинобитном домике гудела крыша — вот-вот ее сорвет.

— Хорошо, правда? — прислушивалась она к ветру. — Вы воевали здесь?

— Южнее…

Она как-то преобразилась. Ни на ту, которая была в редакции, ни на ту, которая выбросила фортель на дороге, она не походила. Она знающе стала растапливать печь, как будто всегда это делала. А ветер выл, выл не утихая.

— Я люблю такую погоду!

Иванов не ответил. Он подумал, что через перевал дорога хорошая и мучить машину не придется. Ладно. Пусть будет как будет. Дождя нет, солнце еще высоко, а в печи, кажется, намечается обед. Ни о чем не нужно спрашивать. Можно, в конце концов, прожить какое-то время, ни о чем не спрашивая. А — какое время? День, два, но не больше же… Даже интересно, романтично, можно рассказать Анне.

Но, подумав так, Иванов застеснялся — рыжая спутница его, глядя на беснующееся море, вдруг стала читать стихи. То есть поначалу она сварила обед, потом помыла посуду и потом уже, достав из шкафа в сенях банку варенья, подала чай, сощурилась, спросила: помните? И стала декламировать. Иванов начисто забыл, что восемнадцать лет назад в этих местах (на каком-то кургане под Таманью) ночью декламировал лирику Маяковского генералу Провалову, который ждал приказа наступать. Стихи почему-то всегда ввергали Иванова в неловкость, если их кто-нибудь произносил с выражением.