Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

диктует. Сталин поставил этот закон в основу своего правления. Он учредил иерархию пайков, при которой меньший паек зависит от большего пайка, а большой — от самого вождя.

Теперь Хрущев пожелал лишить пайков, казенных автомобилей, казенной прислуги миллион чиновников, в чьих руках оказалась фактическая власть. Рассказывают, что какой-то умный соратник показал ему документ, из которого явствовало, что все это затеяно еще при Ленине. И Хрущев — отступился.

Вороватость русского чиновника обрела при Хрущеве новую форму — форму протокольных обедов, заграничных поездок, новорожденных ведомств. Трудно сказать, во что ему обойдется попытка противостояния русскому чиновничеству».

43

Татьяна рано сделалась самостоятельной. Анна полагала, что в одиннадцать лет можно вполне обслужить себя. Так она говорила, когда решилась ехать с Иваном в Ялту, оставив Таньку в Москве.

Был конец сентября, купаться было поздно, но они все-таки поехали на машине: нужно ведь раз в году отдохнуть у моря.

Анна оставила Таньке подробное расписание — когда делать уроки, как завтракать перед школой и как готовить обед.

Однако в Ялте Анна главным образом думала о том, что вечером нужно идти на переговорную, и подолгу разговаривала с дочкой. Иванов, похваливший сдуру эту затею (оставить Таньку, она уже большая), прохаживался возле переговорной, рисуя в воображении различные кошмары. Анна выходила из телефонной будки и с преувеличенной веселостью сообщала, что Танька сварила суп, сделала котлеты и пьет на ночь кефир. Танька стирает свое белье, гладит джинсы и хорошо учится.

Но, разумеется, долго это продолжаться не могло.

Открытие Двадцать второго съезда помогло Анне:

— Я думаю, тебе сейчас надо быть в Москве.

Иванов облегченно рассмеялся:

— Поехали!

Они оба думали об одном и том же: Танька одна, оставили ее легкомысленно, вели себя эгоистично.

До конца путевки оставалось еще несколько дней, но предел терпения был исчерпан.

Иванов в Москву не собирался. Он решил поездить по югу, по Донбассу, сочинить какой-нибудь очерк о жизни во время съезда.

Он довез Анну до Симферополя, посадил на самолет и вздохнул: через несколько часов Танька будет не одна.

А сам поехал в Керчь на переправу, на Краснодар, на Ростов. Он любил ездить в своем автомобиле. Утомительные странствия с неопределенными маршрутами почему-то приносили ему больше отдыха, чем размеренная путевка. Так ему, по крайней мере, казалось. В машине была газовая плитка, спальный мешок. Иванову нравилось, как он говорил, пилигримствовать.

Иванов прикатился в Керчь часам к четырем дня. По его подсчетам, Анна должна была уже добраться до дома.

Море возникло вдруг — спокойное, белесое, как продолжение неба. Возле берега, обложенного бетоном, медленно покачивались корабли — черный буксир с дымящей трубой и несколько рыбацких сейнеров, небольших и старых. Дальше, по фарватеру, едва заметно двигался позолоченный солнцем грузовоз.

Иванов любил провинциальные южные городки, любил их независимую тишину. Ему всегда казалось, что в маленьких городах сохранились старинные трактиры, старинные аптеки, старинные фонари, старинные фуры, запряженные золотистыми сытыми конягами. Ничего этого он никогда не видел, сколько ездил, все это давным давно исчезло, но фантазия была упряма, думать хотелось именно так, и Иванов, остановив машину на небольшой площадке в ста шагах от воды, вышел и осмотрелся, чтобы увидеть неподалеку старинный портовый кабачок в подвале приземистого лабазного строения. Он знал, что фантазирует, но фантазии не гнал.

Однако надо было искать телефонный пункт, а потом добиваться номера в гостинице или ехать на паром, глядя на ночь…

Он пошел от моря по какой-то тихой улице и вдруг увидел на двухэтажном доме вывеску редакции местной газеты. Поднявшись по прохладной темноватой лестнице на второй этаж и уловив запах керосина и окурков— святой дух маленьких газетных редакций, — Иванов заглянул в открытую высокую дверь, из которой бил солнечный свет.

В большой высокой с лепным потолком комнате никого не было. Но следующая по коридору дверь тоже была открыта и следующая за ней — тоже. Из этой, из третьей, открытой двери клубился в солнечном снопе синий табачный дым.

У окна за старинным письменным столом курила женщина. Волосы ее сверкали проволочной медью на просвет. Лица Иванов не разглядел — она сидела спиною к окну.

— Здравствуйте, — сказал Иванов, — что-то тихо у вас в редакции?..

— Съезд, — выпустила дым женщина.

— Вся редакция на съезде?

— Не остроумно. По какому вы делу?

Иванов назвался. Женщина спросила неодобрительно:

— Как это вас сюда занесло?

— А вас?

— Почему вы думаете, что меня сюда занесло?

— Жизнью недовольны.

— Зато вы — довольны…

— Но вы же первая начали, — обиженно сказал Иванов и сел, — занесло… Почему это — занесло?.. Может быть, я мечтал побывать в древней Пантикапее… Знаете — я никогда не был в Керчи… С той стороны пролива в сорок третьем году был… Но пролив не форсировали… Поехали на Перекоп, обходным маневром…. Я думаю, немцы до сих пор кусают локти — как мы их здорово обдурили…

Женщина спросила хмуро:

— Вы любите поговорить?

— Да. Хотелось бы поговорить по междугородному…

— Я могу заказать…

— Ни в коем случае! Я не могу разорять редакцию личными потребностями. Скажите, где переговорная?

Но женщина сняла трубку:

— Маша? Москву дашь? (И — Иванову.) Какой номер?

Иванов услышал далекий голос Анны и крикнул:

— Ася! Это я! Ну как? Скажи про Таньку!

— Теперь вам устроить гостиницу? — спросила женщина, когда он закончил разговор.

— Вы здесь по распределению? — спросил на это Иванов.

— Допустим.

Она прикурила новую сигарету от окурка и выпустила дым двумя плотными струями. Она была некрасива — с широким ртом, с разлапистым носом. Но над твердыми скулами горели каким-то электрическим тлением желтоватые глаза — узкие и удлиненные. Ресницы она красила. Медно-рыжее существо ее подчеркивалось этими черными, колючими ресницами. На вид ей было лет тридцать.

Иванов подумал — какая она в рост, и только он подумал, как она поднялась и подошла к балконной двери, став к нему спиной. Она поддерживала локоть правой руки, в отставленной кисти которой дымилась сигарета. Дым она выпускала, задирая голову.

Зеленая трикотажная кофточка, расцвеченная большими красными с белым контуром листьями, плотно обтягивала островатые плечи и неширокий низ, не касаясь узкого перехвата, а как бы скрывая его. Юбка на ней была желтая, расклешенная, едва прикрывающая подколенки. Иванов смотрел на ее ноги, затянутые сетчатыми темными чулками, на красные высокие каблуки туфель без пятки и подумал о тайне соблазна. Женщина эта, конечно, знала, что некрасива, она, конечно, старалась сделать из своей некрасоты хотя бы привлекательность.

Иванов почему-то подумал о том, что она живет здесь нарочито вызывающе.