Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Провинция не прощает вызова. Возможно, эту некрасивую женщину прорабатывают на собраниях за нескромность, возможно, следят за ее моральным обликом. Убогая провинциальная слежка и зависть возведены в степень принципиальной партийной борьбы за нравственную чистоту — формулировал свои мысли Иванов. Интересно, что она пишет и как пишет? У нее, наверно, есть ребенок, а мужа, наверно, нет.

Иванов никогда не схлопатывал за нахальство. Он не приставал к женщинам. Но сейчас он ясно увидел, как подойдет, обхватит ее и — черт знает что! Он подошел, стал рядом и уловил далекий запах духов — какой-то заморски-пряный, коричный, островной, откровенный запах жарких баталий на морском берегу, в джунглях гвоздики. Он покосился на ее широкий красный рот, разлапистый нос, торчащие ресницы, ноздреватую кожу. Сигарета исходила дымом в откинутой ладони. Она стояла не шевелясь, будто ждала чего-то.

— А где море? — спросил Иванов, превозмогая свою фантазию.

— Море с той стороны, — кивнула она головой назад, зацепила взором, и Иванов увидел усмешку, — сегодня в редакции никого нет. Вам заказать гостиницу? Мне нужно уходить.

— Тоже — на съезд?

— Я уже сказала вам, что это неостроумно. Кстати, почему вы не на съезде?

— Вы думаете — ваш вопрос остроумнее?

— Думаю — да.

— В таком случае, закажите мне номер. Я остаюсь здесь. Надеюсь, завтра вы покажете мне город?

Она не ответила, взяла трубку:

— Маша! Приехал корреспондент из Москвы. Иванов. Сейчас он придет.

— Как? Там тоже — Маша?

— Вы найдете гостиницу?

— Вообще-то я плохо ориентируюсь. Я географический кретин. Недавно я заблудился в одном обширном департаменте и попал не к тому начальнику. И, вы знаете, ни я ни он этого не заметили.

Острота была избитая, как будто процитированная из бросовой юморески. Но рыжая женщина, наконец, улыбнулась:

— Что вам нужно в Керчи?

— Да ничего! Я — проездом… На переправу. Ростов. Донбасс…

— Вы на машине?

— На машине.

— Так может быть, вы довезете меня до Анапы? I

Иванов почувствовал, как зазудел затылок и похолодело внутри, где душа.

Неожиданное предложение превратило тайну соблазна в быль. Иванов вообразил, как едет с ней (почему-то ночью) и останавливается на обочине. Он пристально посмотрел в ее глаза. Глаза были равнодушны.

— Поехали в Анапу, — бодро заявил Иванов, смущенный ее равнодушным взглядом.

— А вы не боитесь? — вдруг спросила она.

— Чего?

— Морального облика.

— Вы знаете, я думал об этом, Вас, должно быть, прорабатывают?

— Нет. Отстали. Сейчас я покажу вам гостиницу, потом вы повезете меня домой.

Сказано это было так отстраненно, что воображение даже и не встрепенулось.

Он вез ее по тихим улицам древней Пантикапеи. Они молчали, Иванов подыскивал разговор, но все, что лезло в голову, для разговора не годилось.

Жила она за горой Митридата в пятиэтажном доме. С пригорка был виден темнеющий пролив. Солнце садилось за спиною и уже не освещало воду.

Она вышла из автомобиля. Иванов неудобно потянулся к открытой двери:

— А как же Анапа?

— Никак, — сказала она не оборачиваясь, — я пошутила.

— Что же я буду делать весь вечер?

— Смотреть древнюю Пантикапею.

Иванов почувствовал неприятную потерю. Она скрылась в подъезде, а он решил завтра с утра явиться в редакцию, чтобы вернуть ощущение тайны соблазна.

Возле гостиничного подъезда Иванов увидел плотного человека в темном пиджаке, надетом на расшитую сорочку, и в дырчатой светлой шляпе. Так теперь одевались пожилые ответственные работники. Под Хрущева. Они еще носили орденские колодки, значки, жетоны. Этот же человек украсил свой пиджак единым золотым орденом Славы первой степени. Орден полагалось носить на едином банте с двумя предыдущими. Иванов обратил внимание на вольность и стал вспоминать, что где-то уже эту вольность видел. Он всматривался в незнакомое одутловатое лицо с маленькими насмешливыми глазами. Глаза эти как бы сверлили. И вдруг Иванов вспомнил: это был тот самый инвалид, с которым он весною сорок пятого года ехал с фронта!

— Старшина! — шагнул к нему Иванов.

— А-а-а, — дружелюбно протянул руку этот человек, — капитан, старший политрук… Вы же вылитый как были, так и остались… Ну, как? Мама была довольна? Она жива-здорова?

— Спасибо… А подарок ваш так до нее и не доехал.

— А что? По дороге оказалась барышня?

Иванов вспомнил Валентину:

— Квартирная хозяйка…

— А… Ну-ну… И что дальше, старший политрук? Вы восстановили народное хозяйство, разбитое злейшими врагами мирового человечества?

— А вы утвердились в президиуме, где сидят одни жабы?

Послушный парень — тоже в дырчатой шляпе, однако в какой-то полуморской курточке — посмотрел на Иванова настороженно.

— Пантелей, — сказал парню старшина, — ты знаешь, кто это? Это мой фронтовой друг.

— Вас понял, — кивнул Пантелей и пошел к морю.

— Идемте, старший политрук. Время к вечеру. Если у вас тут нет квартирной хозяйки — пойдемте поужинаем… Здесь у меня пришвартован мой дредноут… Мы там посидим и повспоминаем, какие мы были в молодости…

— Спасибо, но с чего это вдруг?

— А почему нет? Вы, я вижу, не здешний. Здешние мне надоели, а с вами мы пили водку за победу… Вы помните, как мы кидали тушенку тем бабам? А того полкаша с дудкой вы помните? Он теперь, наверно, большая паскуда. Вы его не встречали?

— Нет, конечно.

— Ну-ну… И что вы теперь делаете?

— Я теперь корреспондент.

— Корреспондент? Значит, вы пишете за кукурузу?

Иванову вдруг сделалось легко и весело:

— И за кукурузу, и за бобовые, а за молочные реки в кисельных берегах.

— А за обгон Америки вы тоже пишете?

— И за обгон Америки тоже пишу.

— Так вы — при деле, старший политрук.

— А вы? Вы теперь — шкипер?

— Я не шкипер. Я — председатель колхоза.

— Рыболовецкого?

— Нет. Обыкновенного. Кукуруза, бобовые и молочные реки в кисельных берегах…

На юге темнеет быстро.

Кораблик покачивался на черной воде.

Кубрик светился кругленькими иллюминаторами. Тяжелые старые шины — кранцы — терлись под дощатым трапиком между пирсом и бортом.

Пантелей уже был в кубрике. Против ожидания, кубрик оказался весьма вместительным. Неяркие аккумуляторные лампочки высвечивали узкий, чисто струганный стол, вставленный между двух лавок. Окошки были приоткрыты, и в помещении колыхался свежий солновато-рыбный, подмасленный керосинчиком ветерок.

— Ну вот, — сказал старшина, усаживаясь за торец стола, — вы не боитесь сквозняков?

— Не боюсь.

— Вы смелый человек.

Стол был накрыт Пантелеем и небольшим темнолицым белозубым пареньком в беретике и полосатой фуфайке. Зубы паренька весело светились в полумраке. Появилась кастрюля, из которой шел пар, насыщенный свежим луком, лавровым листом, перцем. Пар этот был уплотнен духом первозданной рыбы, не тронутой ни подгаром, ни пересолом, ни горечью недосоленного