Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

человека. Если бы мне удалось описать тогдашнее свое состояние — я был бы великим писателем. А так я — секретарь литературно-художественного и, заметь себе, общественно-политического журнала…

41

Юлия Семеновна испытывала потребность хоть изредка, хоть два-три раза в году слушать музыку в консерватории. Радио огорчало ее слух, как с юности огорчали и даже раздражали граммофонные пластинки. Это не была музыка, это была техника, фокус, механика, никак не способная заменить истинное звучание огромного оркестра, управляемого торжественным, вдохновенным дирижером. Но радио вполне устраивало и даже воодушевляло Юлию Семеновну, когда гремели марши. Ей казалось, что духовой оркестр нужно слушать издали и радио, если покрутить регулятор, вполне соответствовало его металлической сущности.

Теперь все обзаводились телевизорами. Юлия Семеновна долго отказывалась от этого нового приспособления, сама не зная почему. Она считала, что кино нужно смотреть в кинематографе. Однако года два назад она поняла, что сдается, и стала даже откладывать из пенсии.

Но телевизор купил Макаров, чтобы замолить вину перед тещей, которой до сих пор не представился.

Макаров не понравился Юлии Семеновне. Он был некрасив, глуховат и стар для Лауры. Не понравилось Юлии Семеновне и то, что нечаянный зять весьма ловко обращался с прибором, установил его на тумбочке, не боясь уронить тяжесть, будто он только то и делал, что таскал грузы. Не понравилась ей также Лурина предупредительность, показавшаяся суетливой. Юлия Семеновна не отдавала себе отчета в том, что ее раздражает отдаление Лауры, к которому этот неприятный человек имеет прямое отношение.

Но телевизор был установлен, Юлия Семеновна больше из учтивости и благодарности за столь дорогой подарок присела в кресло, подавляя в себе желание, чтобы у этого Макарова ничего не получилось. Однако телевизор щелкнул, обрушился на Юлию Семеновну вмиг наросшим гулом, громом, криками. Всплыл из глубины свет, засветился экран, качнулась вверх Спасская башня и площадь, запруженная людьми, колыхнулась ярко, близко, как будто была за окном.

— Что это? — поразилась Юлия Семеновна, но ни вдруг засмеявшаяся Лаура, ни улыбнувшийся, наконец, Макаров не успели ответить. Торжественно-грозный голос возвестил из телевизора:

— Советский человек, коммунист Юрий Алексеевич Гагарин проложил человечеству дорогу в космос! Впервые в истории человечества…

Лаура и Макаров знали обо всем с утра. Поэтому они и решили повезти телевизор, чтобы обрадовать Юлию Семеновну. Макаров потребовал от Лауры — молчать. Авось мать еще ничего не знает. И когда эффект получился, когда Юлия Семеновна замерла перед светящимся, бушующим, радующимся ящиком, Лаура бросилась обнимать Макарова.

Юлия Семеновна вникла в происходящее на экране, вскрикнула:

— Когда? Почему я ничего не знала? Почему вы молчали? Что за шутки!

Экран дрогнул, снова показалась Спасская башня, грянул марш.

Макаров, обнимая за плечи Лауру, сказал безбоязненно:

— Юлия Семеновна, мы знали с утра, поэтому и привезли телевизор…

Теперь она сердилась на себя, на то, что поленилась включить радио и взять газету. Ей показалось, что ее обманули, но что виновата в этом она сама. Юлия Семеновна возмущенно накинулась на Макарова:

— Вы невоспитанный человек! Честь, которую вы мне оказали сегодня, вы могли бы оказать раньше! Вы что? Ждали космического полета как повода представиться мне?

— Я ждал, пока моя жена, — пробормотал Макаров, но Юлия Семеновна перебила:

— Вам нет оправдания!

— Мамочка, — сказала Лаура, — вы тут пока поругайтесь, а я поставлю чайник. Мамочка, я ужасно рада! Знаешь, когда Василий услышал, он сказал — надо ехать… Он всегда о тебе думал… Он тебя боялся…

И пошла на кухню.

— Зачем же ты вышла замуж за труса? — спросила вслед Юлия Семеновна. — Ну, и как вы меня находите? Похожа я на бабу Ягу?

Макаров смотрел на нее и улыбался тихо, завороженно. Так всегда улыбались мужчины, любуясь ее гневом. Откуда он знает, как надо улыбаться? Что за вздор?

— Вы не похожи на бабу Ягу, — тихо сказал Макаров, — я много знаю о вас по рассказам жены. И я огорчен, что не видел вас столько времени. Я воображал вас такой, какой увидел.

— Можно подумать, я занимала ваше воображение, — почти без гнева проворчала Юлия Семеновна.

— Да, — сказал Макаров, — очень… Мы с женою…

— Оставьте вашу жену!

— Я не могу ее оставить… Это было бы неестественно…

А телевизор гремел марши, они звучали, не огорчая слух механической примесью. Может быть, потому, что играл духовой оркестр?

— Бог с вами, — сказала Юлия Семеновна, — я благодарна вам за подарок и за то, что вы доставили мне радость в такой день… Возможно, я вас прощу и за неучтивость… С Иваном Егоровичем вы хотя бы знакомы?

— Да, Юлия Семеновна, и он мне очень нравится.

— А вот это вы — напрасно. Он съедает себя изнутри… Вы тоже съедаете себя изнутри?

— Нет, Юлия Семеновна, не съедаю, наверно, потому, что нечего съедать…

Юлия Семеновна не успела ответить: снова поплыла

Спасская башня, и торжественно-грозный голос загремел, вздымая сладостный горделивый озноб:

— Советский человек, коммунист Юрий Алексеевич Гагарин проложил человечеству дорогу в космос…

42

Макаров писал:

«Противопоставление Ленина Сталину пришло на смену многолетней истины — Сталин это Ленин сегодня. Хрущев пытается аннулировать эту истину.

О Ленине всегда вспоминали, как о добром и заботливом. Он давал записки — выдать сапоги или накормить. Он, прежде всего, интересовался (в книгах и кинокартинах), обедал ли товарищ и почему у него усталый вид. Сталин терпел такой портрет Ленина и, возможно, даже поощрял. Но самого Сталина нигде никогда не показывали дающим записки или интересующимся здоровьем. Возможно, ему было противно казаться добреньким.

Записка на обед, выдаваемая самим Лениным, была узаконена в августе двадцать второго года резолюцией двенадцатой всероссийской конференции и называлась „Об улучшении материального положения членов РКП“, а также „О материальном положении активных партработников“.

Записки Ленина на сапоги и на обеды обрели государственное свойство. Механизм распределения был создан при Ленине.

Первыми функционерами были самоучки, экстерны, недоучки и — ни одного практически испытанного врача, инженера, предпринимателя.

Они постоянно чувствовали — сознательно или подсознательно — свою незаконность и потому главной задачей считали свое сплочение, то есть истребление оппозиции, фракционности, инакомыслия, в которых логично видели угрозу собственному существованию. Сплочение вокруг набольшего — исконная самозащита незаконной ватаги.

Основная сила истории — приспосабливающийся обыватель инстинктивно почувствовал смысл новой лояльности, в которой, собственно, ничего нового не было. Извечная форма российской лояльности состояла в ориентации на власть. Совладать с основной силой истории невозможно.

Сталин и сам принадлежал к этой основной силе и действовал по ее закону, который когда-то сформулировал не то Каменев, не то Бухарин — у кого хлеб, тот