Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Лаура не была у Спенсера в «Национале». Она соврала Юлии Семеновне, сама не зная почему. Соврала она и про его вдовство.

Спенсер остановился перед нею возле телеграфа, как вкопанный, и прижал ладони к груди:

— Лаура! Вы — живы?

Она узнала его сразу, будто не было между ними никаких двадцати лет:

— Генри! Боже мой. Это вы?

— Вы живы? — бормотал Спенсер. — Вы живы…

Она смотрела на него и чувствовала, что глаза ее влажнеют.

Высокая девочка в распущенных волосах, в клетчатой мини-юбке стояла у стены, глядя на них с несмелой улыбкой.

— Эн! — крикнул ей Спенсер. — Это мисс Лаура! Эн! Она жива!

Девочка потеплела взором и едва присела, поклонившись.

— Моя дочь, — сказал Спенсер Лауре.

Лаура взяла голову девочки, посмотрела в удивленные глаза:

— Здравствуйте, юная леди… Как вы поживаете?

Девочка положила ладошки на Лаурины руки, улыбнулась смело:

— Спасибо. Вы очень добры.

Лаура приобняла ее, как свою, и девочка поддалась, глянув на отца вопросительно.

— Лаура, — пробормотал Спенсер, — я потерял дар слова…

— Напрасно! Вы были всегда так красноречивы…

— Ну, положим, я никогда не был красноречив…

— Эн! Ваш отец всегда был красноречив, он недооценивает себя!

Девочка подняла голову к Лауре и увидела на косоватых глазах ее слезу.

— Я не надеялся вас найти, — бормотал Спенсер, — я боялся услышать…

— Но я жива, Генри! Я жива! Я жива и это все, что у нас осталось…

Слеза просохла, и Спенсер увидел, наконец, что лицо Лауры потяжелело и сама она была грузновата и от того, что все это произошло с ней без него, как будто сам он оставался по-прежнему молод, даже юн, вывело его из растерянности.

— Ну, — спросила Лаура, рассматривая его лицо, — теперь вы меня узнаете?

Спенсер приложил руку — к щеке, будто у него заболел зуб:

— Я очень постарел, Лаура…

— Ну, я бы не сказала…

Девочка отступила от Лауры и смотрела то на нее, то на отца.

Лаура погладила девочку по плечу, как бы провожая ее:

— Вы надолго?

— Мы будем здесь еще три дня. А потом собираемся в Ленинград, а потом на Кавказ… Никак не могу выговорить — Пи-цунда… Что это обозначает?

— Не знаю.

— Лаура…

— Генри! Я замужем. Мой муж — профессор. У нас — сын (посмотрела на девочку) намного моложе Эн…

— Я так рад вас видеть, Лаура.

— И я, Генри.

— Как же это все было, Лаура?.. Я ведь ничего не знаю… То есть я знаю об этом кошмаре… Вообще…

— Генри… Если вы хотите знать… Впишите в этот кошмар меня… Не нужно об этом…

— Но я…

— Генри, дорогой мой… Я рада вас видеть… Подойдите ко мне, малышка… Вы очень похожи на своего отца…

— Но позвонить я вам хотя бы могу?

— Конечно!

И она назвала выдуманный номер телефона.

— Я позвоню вам! Я непременно вам позвоню! Вот, возьмите!

Он судорожно, не попадая рукой, достал карточку, перо и, держа карточку на ладони, стал писать цифры:

— Наш телефон в отеле… Лаура… Я позвоню…

Она приняла карточку и, не соображая что делает, наклонилась к девочке, поцеловала, потом выпрямилась, обняла Спенсера и быстро зашагала прочь…

— Мама, — тихо сказал Николка, — ты все время плачешь… Я смотрю, а ты плачешь, плачешь…

Она прикрыла лицо:

— У меня болит голова.

Мальчик подошел ближе, приложился щекою к ее плечу:

— Мама… Тебе обидно?

Лаура удивилась неожиданному вопросу:

— Почему ты так думаешь?

— Когда болит голова, — сказал мальчик, — плачется совсем иначе… Я знаю… Когда я был маленький, я тоже так плакал, когда мне бывало обидно…

Лаура повернула его к себе:

— А тебе бывало обидно?

Николка рассматривал ее мокрое лицо:

— Бывало… Только я вам не говорил…

— Когда же ты плакал? — улыбнулась Лаура. — Я не видела…

— Когда ложился спать… Я просыпался, немножко плакал и опять засыпал…

Слезы вновь застеклили Лаурины глаза:

— Николка… Мне так хочется плакать… Так хочется…

— Тогда плачь… Папа придет еще через (посмотрел на висячие часы), через раз, два, через три часа… Плачь, мама… Я тоже не буду смотреть…

— Нет! Не уходи! — закричала Лаура и прижала к себе мальчика. — Не уходи!

Она целовала его, брызгаясь слезами, как будто прощалась навеки или — наоборот — как будто дождалась через сто лет:

— Николка… Николка… Ты меня люби, ладно?

— Ладно. Я тебя всегда люблю… Каждый день… Но ты не плачь… А то у меня сразу все болит… И мне становится обидно… У меня горло болит…

Лаура вмиг очнулась:

— Открой рот! Скажи — а-а-а-а…

— Нет, мама, у меня не так болит горло… Не как ангина… От того, что ты плачешь…

Макаров пришел, когда Лаура успокоилась и зашивала рукав на Николкиной курточке.

— Василий, — сказала она, перекусывая нитку, — я встретила Спенсера.

Макаров ответил тотчас:

— Позови его, жена…

— Зачем? — задержав зубами нитку, ясно, чисто посмотрела в глаза Макарова Лаура.

Макаров не ответил, подумал немного и сказал:

— Мне кажется, пора уже учить его по-английски.

Это относилось к Николке.

Шестьдесят седьмой год

82

Суровцевы, Анастасия Романовна и Сергей, вернулись из Ленинграда. Поездка была печальной: скончалась прабабка Сергея Суровцева — Евдокия Филипповна.

Первый раз Настя (Сергей смутно помнил, было ему тогда года три) возила Сереженьку показать прабабушке и заодно познакомиться. Наверное (это Сергей Суровцев понял, когда повзрослел), старуха приняла нечаянную свою внучку холодно. Они ездили в Ленинград несколько раз, а в Калинин, в Суворовское училище бабушка приехала к правнуку сама. Она сидела в кабинете начальника, и все почему-то стояли перед нею, не садясь. Второй роты Суровцев Сергей уже умел щелкать задниками ботинок. Он вошел, вытянулся, щелкнул, и старуха улыбнулась, сказав тяжелым голосом:

— Подойди-ка…

И — начальнику:

— Хорош? Послушен?

Мальчик Сережа подумал, что бабушка здесь нравится.

После этого командир, выговаривая ему за шалости, непременно говорил:

— Твоя прабабушка, жена боевого русского офицера, пережила блокаду. А ты — балуешься…

Суворовцам полагалось говорить «вы», но это выдерживали немногие, и — странное дело — тех офицеров, кто говорил «ты», любили больше.

Суровцевы ездили в Ленинград раз в году непременно. Евдокия Филипповна привыкала к Насте. Увидав на ней геройскую звезду, Евдокия Филипповна сказала:

— Вижу — служишь хорошо.

Правнука она поцеловала (насколько помнил Сергей Суровцев) два раза. Один, когда впервые увидела (это Настя ему рассказывала), и другой — когда он явился представляться уже офицером, перед академией.

В апреле Настя получила телеграмму от старухиной соседки: Евдокия Филипповна желает видеть напоследок правнука. О Насте в телеграмме не было ни