Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Макаров писал:

«Разрыв с Китаем сваливают на Хрущева. Порт-Артур, подаренный Мао Цзедуну в пароксизме дружбы, воспринимается теперь, как подачка, не возымевшая положительных результатов, как очередная нелепость Никитиной внешней политики.

Простодушное пригородное высокомерие, пустое, как мыльный пузырь, и такое же беззаботное, раз и навсегда поставило державу в глазах народа на недосягаемое место во вселенной. Пузыри взлетали, радужно отражая искривленную действительность, лопались, вызывая мимолетную досаду, и снова вырастали на тонких соломинках мировосприятия. Мировосприятие это состояло в том, что весь свет норовил оторвать у нас кус, обдурить и обжулить, в то время, когда право рвать кус, дурить и жулить принадлежит безраздельно нам по недосягаемому праву социального первородства. Один пишем» — два в уме — такова великая арифметика нашего мировосприятия, свойственная не только государственным мужам, но и любому мужу любой Марьи Ивановны. И едва ли во всем государстве найдется рядовой человек, который не строит своих интернациональных взглядов на этой арифметике!

86

С передней площадки в троллейбус влез (именно влез, а не вошел) здоровенный парень. Кудлатая башка его сияла золотыми кудрями. Лицо было крепким, тяжелым. Синие глаза веселились. Он победительно осмотрел едущих, будто выбирал, к кому бы пристать со словами, которые распирали его.

Пассажиров было немного, но все они как-то притишились при виде парня. Анна посмотрела на него, и он подмигнула Анна улыбнулась. Парень, не обращая ни на кого внимания, покачиваясь, зацепившись обеими ручищами за держаки на спинках сидений, вдруг спросил у небольшого парнишки — тощего, чернявого и длинноносого:

— Еврей?

— Армянин, — испуганно сказал парнишка.

— Не боись! — рассмеялся парень и протянул ему ладонь. — Поздравляю!

Парнишка послушно пожал ладонь. Парень продолжал на весь троллейбус:

— Я говорю — молодцы! Я всегда говорил — евреи молодцы! Что, не так? Их всего три миллиона! А кругом — сто миллионов этих арабов! Чик, чик и — готово! И все за шесть дней! Надо же! Что, не так? Вот вы, папаша, скажите! У вас — ордена, вы военный!

Пожилой тучный человек в пиджаке, вдоль лацканов которого свисали награды, сказал с одышкой:

— Израилю помогают американцы…

— Ну! — закричал парень. — Что ж они, воюют за них? Нам тоже помогали американцы. Отец рассказывал. А воевали сами!

Пассажиры помалкивали, смотрели в окна. Парень приставал к тучному человеку в орденах:

— Нет, вы скажите! Сами воюют или не сами?

Человек этот насупился, отвернулся. Парень обратился к Анне:

— Чудные люди!

И, выходя, чернявому парнишке:

— Молодцы!

Когда он вышел, человек этот с наградами сказал почему-то Анне:

— Надо пресекать такую пропаганду…

— Пресекайте, — ответила Анна.

— Советский человек не может так говорить…

— Сказали бы ему…

— Надо заявить в милицию!

— Заявите…

Анна вышла. Вслед за нею, как спохватившись, выскочил носатый парнишка и быстро пошел от остановки.

87

Иванов ездил в Польшу. Там, в Ржечи Посполитой, вышла в переводе его книжка о Волге. Иванов писал о старинных волжских городах, о грандиозном строительстве, о перекрытии реки под Сталинградом. Когда он писал — Волгоград еще назывался по-старому. Поляки так и перевели.

Перед отъездом Юлия Семеновна как-то смущенно и даже застенчиво попросила его побывать в Кракове В юные годы мать бывала там и, кажется, там познакомилась с Лениным и Сталиным. Кажется, там началась ее революционная деятельность. Иванов думал об этой ее деятельности с неясной насмешливой досадой. Что осталось от ее революционерства?

Варшава, разбитая войною в щебень, выздоравливала, поднимаясь не на протезах, а на живых ногах, которые как будто отрастали живой природной плотью.

Война стерла в прах пол-России. Иванов видел это, писал об этом, нагружая свои писания сведениями о будущем гигантского восстановления. Но здесь, в небольшой, небогатой, неброской чужой стране его хлестнуло болезненной ревностью сравнение: отечество тоже поднималось из праха, но оно поднималось на протезах, на костылях, на неживой подпоре серого вездесущего пустоглазого бетона. Чарующий покой древних городов в отечестве был разбит и разворочен не одним смертельным мелинитом и толом, нет. Он был разбит и разворочен ужасным неотвратимым упорством стереть в пыль прошлое, истребить в самой памяти природный человеческий тыл и нагромоздить угрюмое величие холодной, беспрекословной державы.

Так, может быть, это и осталось от революционерства матери? Сердце Иванова ныло. А посреди Варшавы, пальцем в небо, торчал тяжелый длинный советский домище, торчал как расхарченный пришлый страж, стоял согласно приказу, где поставили, лениво, беспонятливо поглядывая на чужую никчемную жизнь. Это был державный дар отечества.

А как выглядит Краков? Должно быть, как выглядел всегда, от сотворения мира…

В Варшаве Иванов жил в Старом Мясте, в древнем доме под крышей. На площади возле колонны стояла огромная оргалитовая копилка — поляки собирали деньги на восстановление Замка Крулевского. В копилке лежали монеты и бумажки со всего света. Возле копилки не было охраны. Должно быть, восстановление Замка— святое польское дело — само охраняло и доллары, и фунты, и марки, и еще Бог весть какие пенензы. Иванов увидал сквозь оргалит несколько красных десятирублевок. Он почему-то не решался сказать своему неожиданному польскому приятелю Ковальскому (было совестно), что у нас бы вокруг поставили посты и все равно сперли бы.

Ковальский был деликатен:

— Ты думаешь, у нас нет вороватых пареньков? Это (кивнул на копилку) как в костеле — нельзя…

— Что же, в костелах не крадут?

— Редко… А здесь — видишь — не крадут…

Они познакомились в издательстве на площади Четырех крестов и не расставались почти все время.

Ковальский ездил по своим делам на север, возил Иванова на своем «фольксвагене», показывал Польшу, знакомил. Глаза его всегда усмехались.

«Фольксваген» катился по нешироким польским дорогам, обсаженным выбеленными деревьями.

Вдоль мелконарезанных полей по асфальту двигались тяжелые подводы, запряженные золотистыми сытыми медлительными конягами. На подводах, груженных мешками, ящиками, чем-то прикрытым брезентом, сидели боком, свесив сапоги, хлопы, крестьяне, рольники. Машины облетали лошадей.

Мелкой а резанные поля утешали Иванова тем, что были частной собственностью. И ему было приятно от этого. Когда он размышлял о частной собственности, он имел в виду именно крестьянскую собственность и думал о Настином деде Григории Семеновиче Горпиненке, которого не помнил в лицо, как ни пытался вообразить.

Ковальский вел машину небрежно, откинувшись на спинку.

— Доход небольшой, — сказал он, видя, как Иванов рассматривает поля, — у вас больше…

— Не! Капитализм рентабельнее. Тут — сложно. Своя земля дает при капитализме. При социализме не дает. Надо, чтобы вогуле капитализм, розумеш? Или вогуле социализм…

— Ты думаешь — пропащее дело?

— Да! — беспечно кивнул Ковальский. — Романтика… Тех хлопув