Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

не знают по-русски? Знают! Ах, дурак! Но надо было отвечать. Нужно было ответить так, чтобы сидящие за столом стукачи не стукнули чего не надо, чтобы не влип Иван Егорович Иванов, русский, член партии с тысяча девятьсот сорок первого года, в невыездные за свой безответственный язык.

— Какие земли? — тянул Иванов.

Маленький поляк тоже понял без перевода и, засветившись, еще восторженнее, вскрикнул еще истовее:

— Вшистке! Все, где ступала польская нога!

Иванов мигом представил себе необозримую карту империи, дружбу Пушкина с Мицкевичем, маршала Рокоссовского и почему-то семипалатинского поляка Адама Глобу.

— Тогда придется вернуть вам и Сибирь, — сказал он.

Складность ответа хлестнула Иванова изнутри. Поляки тоже оценили, захохотали, кинулись переводить друг другу.

— То ест довтап, проше пана!

И — ладонями по спине Иванова, будто не его сейчас отчитывал бородач.

На маленького зашумели необидно, с подначкой — скушал, мол? Не лезь с глупством, холера ясна! И — в смех.

Маленький встал, поднял келех, наморщился мудро, страдающе и вскрикнул честно, из глубины души, — щелкнув под столом каблуками:

— Hex жие пшиязнь польско-радзецка!

— Это — другое дело, — тихо толкнул Иванова Ковальский. Зеленоватые глаза чертового поляка щурились ехидным доброжелательством.

По дороге в гостиницу Ковальский вдруг сказал:

— Среди эвреев много ваших людей, от каковых в Польше нужно избавиться… Если сказать — от вас избавиться — вы танки пришлете… А сказать про эвреев — нет опасности… Разговор в кабаке — лепетание… Дураков везде много…

89

Юлия Семеновна приняла сверток и взялась было за кефирную бутылку, как вдруг поняла, что гудение очереди относится к ней. Она обернулась и увидела рядом, глаза в глаза, злое, толстое, лоснящееся небритое лицо. Лучше бы она не смотрела. Гражданин этот оживился под ее доброжелательным взглядом и повторил:

— Что, мамаша? Влезла все же без очереди?

— Вам показалось, товарищ, я стояла в очереди…

— Сто-я-а-ала! — передразнил гражданин.

— Стыдитесь, товарищ, — сказала Юлия Семеновна, беря бутылку.

— Еще стыдит, — проворчала женщина и пояснительно добавила: — Жиды… Они всегда без очереди.

— Что?! — изумилась Юлия Семеновна, задержав бутылку навесу.

— Жидовка ты, мамаша, — горячо дыхнул на нее вчерашним перегаром небритый гражданин.

Юлия Семеновна немедленно, как взорвавшись изнутри, не соразмеряя движения и не раздумывая, взмахнула бутылкой и с силой всадила ее в голову небритого. Небритый дернулся рукою, опоздав защититься, и брошенным мешком свалился на нечистый кафель. Юлия Семеновна стояла над ним, держа обломок бутылки. Обломок истекал последними каплями белой жидкости, которая залила лицо, плечо, руку небритого гражданина и забрызгала топтавшихся рядом.

Очередь оцепенела, шарахнулась, продавщица вскочила на ящик, чтобы увидеть через весы, что происходит.

— Черносотенец! — кричала Юлия Семеновна. — Мерзавец! Фашист!

Распавшаяся вмиг очередь впивалась в нее сотнею испуганных глаз, женщина, пояснявшая про жидов, жалась к прилавку, вмиг побелев. Упавший застонал было, шевельнулся, но обмяк. На его лбу, залитом белым, пробивалось розовое пятно.

— Помогите! — неожиданным резаным визгом закричала женщина.

Визг ее вывел очередь из оцепенения.

— Убили! Ой, убили!

— Милицию!

Упавший шевельнулся, розовые пятна на лбу потемнели. Кто-то кинулся было поднимать его, но он отстранился, приходя в себя:

— Ну, ты мне ответишь, курва…

— Бери ее! Чего смотришь? В милицию!

— Пятнадцать суток ей!

— Три года ей за хулиганство!

Двое парней, ухмыляясь, шагнули к Юлии Семеновне.

— Ни с места! — как выстрелила она, выставив пистолетом обломок бутылки. Парни отшатнулись. Юлия Семеновна оглядела всех горящими глазами:

— Товарищи! Вы видите?! Вы видите?! Черная сотня не дремлет! Она ищет любого повода, чтобы сеять национальную рознь! Вот он сидит — пьяница, негодяй, получивший по заслугам Но здесь еще есть подстрекатели! Они думают, что им удастся уйти от наказания! Не уйдут!

Она кричала, сжимая обломок бутылки и взмахивая авоськой, в которой был заключен батон и сверток докторской колбасы. Упавший уже сидел, придерживая пятернею лоб. Сквозь пальцы сочилось красное.

— Окажите ему медицинскую помощь, но пусть он знает, что его будут судить по советским законам и ни ему, ни его сообщникам не уйти от справедливого наказания!

Толпа удивленно молчала, не смея пошевелиться. Подошел маленький милиционер.

— А ну, хватит! — начал он грозно, но Юлия Семеновна глянула на него с таким пронизывающим гневом, что милиционер осекся.

— Мамаша, — сказал он удивленно, — пройдемте…

— Никакая я вам не мамаша! — закричала на него Юлия Семеновна. — Вы позорите форму народной милиции!

Милиционер оглядел свою чистенькую сизую кофточку и сказал негромко:

— Пройдемте, гражданочка…

Юлия Семеновна дернула головой, отшвырнула стекло, которое печально звякнуло по кафелю, и быстро направилась к выходу. Милиционер засеменил вслед, толпа всколыхнулась, ожила:

— Ну посадят бабулю!

— А чего? Она стояла, я видела!

— Они никогда не стоят!

— Получит!

— Должно — не досидела в лагерях.

— А может, она не сидела?!

— Они все сидели!

— Нет, она стояла!

— Здорово она ему!

— Ну — бабка!

— А чего он полез?

— Видали? Это они уже здесь народ бьют!

— Ну, дадут ей!

— Товарищи, она стояла… За мной был мужчина, за мужчиной девочка в высокой прическе… Она пошла в кассу — я видела.

Пострадавший плелся сзади, придерживая лоб пальцами, на которых подсыхал кефир, подкрашенный красным.

— Пропустите, — хрипел он, — я ее — суку…

И тяжело крутил головой.

Сонный начальник вышел за перегородку, посмотрел на Юлию Семеновну гадливо, сказал сквозь зубы:

— Что, мамаша, жизнь надоела?

Юлия Семеновна резко шагнула к нему и сказала негромким железным голосом:

— Вы как разговариваете?

Начальник слегка отступил:

— Как разговариваю?

Юлия Семеновна напряглась, выкинула указательный палец в портрет Дзержинского и крикнула:

— Он бы вам показал, как разговаривать!

Начальник мимо воли оглянулся на портрет:

— А вы не шумите… Знаете, где вы?..

— Я лучше вас знаю, где я! Это вы не знаете, где вы!

Пострадавший, свидетели и маленький милиционер боязливо поглядывали на эту щупленькую старушенцию с каким-то неожиданным запасом чего-то такого, что заставляет ее слушать. Да и дело ее оказалось небывалым. Когда это было, чтобы старуха, и вроде не пьяная, разбила бутылку о голову здорового мужика!

— У вас под носом разгуливает чёрная сотня! — кричала Юлия Семеновна. — Хулиганы, матерщинники! Пьяницы! Феликс Эдмундович не знал пощады для этих супчиков! Владимир Ильич неоднократно требовал жесточайшей революционной расправы с хулиганством! А вы? Вы даже разговариваете на их мерзком языке! Мамаша! Какая я вам мамаша?! Я в партии с двенадцатого года! Извольте немедленно начать расследование этого дела! Он не один, у него есть сообщники! (И — потерпевшему.) Повторите, что вы мне сказали

Потерпевший, перевязанный, но еще не умытый, проговорил невнятно, боязливо:

— А чего сказал?.. Пьяный был… Не помню.

— Вот! Слышите? Он не помнит! Он