Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Да полез он к ней, — начала постнолицая, — начал говорить… Я не слышала…

— А вы слышали? — спросил начальник у парня.

— Шумно было, — примирительно ответил парень.

— Шумно, — покачал головою начальник и придержал руку дежурного, начавшего было протокол, — нехорошо получается… Сами не слышали, а сами шумите.

— Да мы не шумим, — обрадованно сказал парень, — мы так… Все идут и мы — пошли…

— Ну — ладно… Идите…

Постнолицая поспешно поднялась, парень тоже встал, и, стараясь не глядеть на потерпевшего, оба они, будто опасаясь, чтобы начальник не передумал, выскользнули в дверь.

— Ну, — грозно спросил начальник потерпевшего, — может, вспомните?

— Я — пойду? — вяло спросил потерпевший.

— Идите… И поменьше пейте…

И, не дав Юлии Семеновне открыть рта, заговорил:

— Боремся… Знаем… Но — трудно… Население плохо помогает… Личный состав желает лучшего… Учим, учим… Образование невысокое… Вот если бы вы рассказали нам… Выступили бы перед личным составом… К пятидесятилетию советской власти… К славному юбилею… Мы подготовимся… И с вами будем связь держать… Вы где проживаете?

90

Ковальский обладал ехидным свойством подсовывать неожиданные разговоры, в которых сам не принимал участия, изредка вставляя словцо-другое, как бы давая направление беседе.

Вечером в номере его оказался гость — немец из Восточной Германии.

Немец был кругл, лыс и сладколиц. Такие лица бывают склонны к притворству. Он посмотрел на Иванова с услужливой улыбкой. Лет ему было за пятьдесят, и не вызывало сомнений, что война не обошла его. Немец был местный, жил он когда-то здесь, в этом городке, ставшем теперь Польшей. Иванов увидел реально того, чья земля принадлежит теперь полякам.

— Это есть наш гость, — сказал Ковальский, улыбаясь так же сладко и услужливо, — бывайте знакомы — герр доктор Штедер из Ваймара, товарищ Иванов из Москвы.

Иванов протянул руку, и немец пожал ее сильно, дружески, сладкое розовое лицо его не выражало притворства.

Иванов вообразил разгоряченный треп в шинке. Немец, лишенный своей исконной земли, — по виду — не горевал об исторической потере.

— Где вы научились русскому языку? — спросил Иванов, зная наперед где.

— Теперь, — охотно сказал немец, — по-русскому говорит половина Германии! Вы нас хорошо учили!

Иванову не понравилась суетливость, с которой это было сказано. Он уже это слышал, читал и даже писал о благодарности до гроба, каковую испытывают немцы, едва завидя советских людей. Но немец говорил простодушно и весело:

— Белоруссия, Украина, немножко Тихий Дон.

— И в каких же частях? Танки, пехота?

— Нет! — весело запротестовал немец. — Я не стреляю! Я делаю лечение!

— Вы были врачом?

— Да! Врач в полк!

Иванов кивнул, но немец поймал его взгляд:

— Товарищ думает — гестапо…

«Конечно», — подумал Иванов и спросил:

— Почему?

— Немец — германец — фашист — фриц — эсэс — все есть гестапо! Все русские так думают!

Иванов вспомнил, как в сорок втором году допрашивал пленного и задавал ему дурацкий вопрос — зинд зи наци? Вообще — эти «зинд зи» и «гебен зи» у него получалось, но все остальное рассыпалось в прах.

Иванов улыбнулся:

— У них есть основания так думать. Зинд зи наци?

Немец согнал с круглого лица улыбку и стал серьезным, даже морщины появились на сверкающем лбу:

— Я был наци, я был в Арбайтспартай… Все был наци… В тоталитарный систем глупо разговаривать наци или не наци… Нет разнообразная партия, есть одна, что держит у власти… Как будем? Есть необходимство, необходительство, всегда не знаю как проговорить…

— Необходимость, — подсказал Иванов.

— Да! Дети, работать, кушать!.. Тоталитарный систем!.. Состоятельство в партии есть глупость! Как будем, когда можно приходить и нельзя уходить? Это не есть партия!

Маленький гостиничный номер был тесен для троих. Столик у окна наполовину занят был тяжелым приемником, точно таким, какой стоял и у Иванова. Старое довоенное танго мягко дышало в приемнике.

Ковальский улыбался улыбкой, похожей на насмешку, Иванову все время казалось, что поляк чего-то не договаривает.

— Ну, чего ты все время скалишься? — спросил Иванов, тоже улыбаясь.

— Я смеюсь, улыбаюсь, радуюсь! — сказал Ковальский. — Три короля из трех сторон! Лучше выпьем! Будем пить руськи коньяк, польску вудку и германськи шнапс! Не часто бывает! Давайте сядем как всегда.

Он секунду подумал, соображая, и, ткнув за спину большим пальцем, рассмеялся:

— Там — Балтика! Значит — руськи товарищ садись слева, немецки товарищ садись справа! Как всегда!

Немец тотчас понял игру, — слабо отпихнул Ковальского:

— Немножко подвигайся!

— Не пускают, — кивнул на Иванова поляк.

Теперь и Иванов понял, о чем речь. С отрочества в памяти его Польша была связана со словами Маяковского: «Откуда, мол, и что это за географические новости!» Маяковского он уже пережил, как переживают сладостную детскую корь, но слова эти оказались неистребимыми.

— Братцы, — сказал он примирительно, — я хочу выпить за Польшу… Она мне представляется плотом, который все время толкали по Европе — то на Запад, то на Восток, то на Север, то на Юг…

— Что есть — плотом? — не понял немец.

Иванов показал руками круг:

— Ну — понтон, понимаете? Плавает! Не тонет!

— Айн флосс, — подсказал Ковальский.

— А! — быстро закивал головою немец. — Да! Польша — не тонет! Да! Да! Айн флосс. Айн понтон…

Ковальский, сдержанно улыбаясь, наливал в стаканы вудку. Он сидел лицом к приемнику. Из приемника текла тихая танцевальная музыка.

— О, — рассмеялся немец, — славянство много пить!

— Приучайся, — улыбался Ковальский.

Патетический тост Иванова как будто пролетел мимо ушей, никого не зацепив. Но Иванов все-таки сказал, поднимая стакан:

— За Польшу!

— За Польшу! — честно выпучился немец.

— Не понтон, — тихо сказал Ковальский, — как раз — плот… Можно завязать бревна, можно развязать обратно…

И молча выпил до дна.

Иванов тоже выпил. Немец подумал, вздохнул и влил в себя из стакана. Глаза его заблестели выпитым.

Краюха ноздристого желтоватого хлеба была развалена на ломти охотничьим ножом Ковальского. Косоватые срезки коричневой в белую крапинку колбасы лежали на цветастой бумажной салфеточке.

Жевали молча немецкую колбасу, поглядывали на открытую плошку кавиара, будто каждый решил не лезть

туда первым, как сговорились. Но Иванов, как хозяин, сунул нож в плошку, стал мазать бутерброды.

В приемнике мягким польским голосом тихо пела женщина довоенное, томительное, как воспоминания, танго:

Тихо вянут левкои в голубом хрустале,

Ночь в безмолвном покое проплыла по земле.

Да, я знаю, когда-то эту песню ты любил,

Но мелодию эту, как меня, ты забыл.

Голос этот тек из щемящей в сердце давней дали.