Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Смотрите ленинские места? — спросил Бедюр.

— Вот именно, что ленинские!..

— А я от своих отбился. Я здесь с делегацией.

— Черт с ними! — сказал Иванов. — Пойдемте гулять вместе!

Они стояли перед Сукенницами возле памятника Мицкевичу, на старых плитах рынка среди голубей и цветочных торговок.

Длинный, о двух колокольнях Мариацкий собор уходил в небо, слегка запрокинувшись — так он был длинен. Под зеленоватым шлемом большой колокольни за далекими узенькими окошками дежурили невидимые трубачи. Это была краковская достопримечательность: каждый час, каждый год, каждое столетие, со времен нашествия орды, над городом звучала труба, возвещающая тревогу. Каждый час, каждый год, каждое столетие музыкальная фраза обрывалась на полузвуке — как раз в том месте, где когда-то того — другого — древнего трубача настигла татарская стрела, не дав дотрубить. Тут нельзя было ошибиться. Надо было прерваться точно в том месте. Это было мастерство.

В толпе туристов переговаривались по-русски:

— Почему они не запишут на пленку? Крутили бы через динамики… Все бы кругом слышали… Город шумит — ни черта не слыхать…

— Труба должна быть живая…

— Но — неслышно!

— Неважно… Важно, что — есть.

Сверху, с небес тихо-тихо, едва различимо, если вслушиваться, пронесся тревожный звук трубы.

Город шумел, ему не было дела до этого призыва. Голуби крутились на старых плитах возле Мицкевича и цветочных лотков, туристы нацеливались ухом на зеленоватую шапку колокольни. Бедюр, расставив короткие ноги и заложив руки за длинную спину, невозмутимо, неподвижно обращал лицо к небесам, не вслушиваясь, а как бы вглядываясь в звук, слабо текущий с небес. Нужно было услышать главное — обрыв звука, трагедию города, смерть мученика, происходящие ежечасно, век за веком.

Но город не давал слушать. Трубач трубил для себя, для истории и, как показалось Иванову, для небольшого, коренастого Бедюра, медного азиата в твидовом европейском костюме.

Невидимый трубач оттрубил, захлебнулся и снова затрубил, но уже из другого окошка, потому что трубная мольба его была четырехкратной — на все четыре стороны света, хотя та далекая стрела достала его не четырежды, но однажды. Бедюр неподвижно стоял, заложив руки за длинную спину и расставив короткие степные ноги.

Иванов посмотрел на него, улыбнулся и спросил:

— Что ты чувствовал, когда стрелял?

Бедюр не пошевелился, плоский лик его был неподвижен. Он ответил, будто даже не раскрывая рта:

— Ничего… Интересно было попасть…

Иванов запоздало почувствовал, что спросил глупо, с расчетом на тонкое чувство юмора, которого в Бедюре могло и не оказаться. Он часто переоценивал это чувство в собеседниках, особенно случайных.

— Бедюр, — сказал Иванов, — ты мне нравишься, правда… Иначе я не задавал бы тебе дурацкого вопроса… Пойдем обедать! Сядем, возьмем карточку и дадим на чай официанту… Я чудовищно богат, а семья моя не жадная… Если советские туристы узнают, сколько у меня денег — они все напишут телегу, что я — агент ЦРУ…

— А вы не агент? — спросил Бедюр.

Иванов обрадовался:

— Пойдем, Бедюр!.. Понимаешь, в этом городе моя мама познакомилась с Лениным… А я все никак не могу вообразить… Ей было восемнадцать лет — вот как этой паненке…

Бедюр помалкивал. На Флорианской, возле брамы, он вдруг сказал:

— Наспрасно вы обижаетесь на монголов. Они пришли мирить вас. Мирить. Давать ярлыки на княжение. Иначе вы давно истребили бы брат брата. Цивилизованная Русь кончилась с Ярославом Мудрым. На дольше ее не хватило…

— Бедюр! — весело перебил Иванов. — Ты как-то обидно образован… Я не думаю, что ордой двигал чистый альтруизм… Это в тебе заговорил потомок Чингисхана…

Бедюр остановился:

— Вы думаете — если я косоглаз — значит, я потомок Чингисхана?

— А ты не потомок?

Бедюр сузил глаза, — в таинственных щелках сверкнул гнев.

— Я алтаец, — мрачно проговорил Бедюр. — Я из племени найманов. Мы были первым непокорным народом, на который напоролись монголы!.. И последним! Саббудай обошел нас, не связываясь… И больше нас не трогали… Нам не свойственно ни братоубийство, ни предательство… Мы — не рязанское княжество и не тверское…

— Бедюр, — примирительно сказал Иванов, — давай обойдемся без местного национализма и великодержавного шовинизма! Меня занимает другое — почему я не могу вообразить мою маму восемнадцатилетней девчонкой, прогуливающейся с вождем мирового пролетариата?

Лик Бедюра потеплел:

— Когда я учился в Московском университете — у нас был профессор Макаров… (Иванов вздрогнул.) Он говорил: история — это цепь, где каждое звено звенит по-своему, не умея слышать как звенело предыдущее звено… Мы его любили. Он глухой, а все слышит.

— Профессор Макаров, — сказал Иванов, — женат на моей сестре… Он был в ополчении под Москвой и оглох от снаряда.

— Неважно, — сказал Бедюр, — важно слышать…

92

В дебаркадере темноватого Варшавского вокзала, насыщенного серным запахом курного угля, советский поезд с советскими вагонами стоял как заблудший случайно и неожиданно. Пассажиры на перроне торопились, перекликались по-русски, озабоченно, крикливо, хватали с с тележек чемоданы, баулы, тюки, будто боялись опоздать. Проводники (в основном проводницы) в фетровых колпачках отчужденно-каменно стояли возле вагонов.

— Еще двадцать две минуты, — сказал Ковальский, и Иванов понял, что поляку надоело ждать, зря топтаться возле товажиша зе звензку радзецкего.

— Поезжай…

— Ничего… Подожду… Приезжай еще, Иван. Поедем ко мне в латифундию!

Ковальский купил клочок земли где-то под Зеленой Гурой.

Иванов называл его пан латифундиста.

Ковальский посмеивался. Он всегда посмеивался, будто знал что-то такое, чего не хотел говорить. В латифундию они так и не съездили:

— Э! — махнул дырявой шоферской перчаткой Ковальский. — Сам не знаю где! Звоню — болото и — комарики…

А в вокзальном полумраке суетились пассажиры. Ковальский поглядывал на часы.

Иванов вздохнул:

— Иди домой, не жди…

— Подождать можно… Присылай свои нотатки…

Про нотатки тоже уже было говорено сорок раз.

Иванов скучал по дому.

Мимо, торопя носильщика, шла советская молодая дама (чертов поляк определял на расстоянии и вмиг — советская или не советская), чемодан вдруг упал с тележки, раскрылся, брызнули из него цветные вещи, как теперь стали говорить — шмотки. Воровское лагерное словцо вошло в язык и утвердилось в нем, ибо было точно.

Дама закричала, засуетилась, носильщик виновато поднял чемодан, как раскрытую коробку. Подбежали другие дамы, двое мужчин стали запихивать, закрывать чемодан.

Деликатный Ковальский сказал:

— Вы ездите в Варшаву, как мы — в Париж… Тряпки везде тряпки… Мы тоже кричим в Париже, как вы здесь…

— А почему ты не спрашиваешь, как мне понравилась Польша?

— А! Старый! Мы любим не кобету, а себя на кобете… Когда человеку хорошо — страна хорошая, когда человеку плохо — страна плохая!

— Знаешь, Метек, когда