Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

И вдруг Татьяна сорвалась с его руки, побежала к Анне, стоявшей в толпе, и с разбега обняла ее сильно, страстно. На глазах Татьяны были слезы.

И тогда толпа закричала, захлопала, музыка вмиг оборвалась, как будто звучала она только для Татьяны.

Стольникова никто не замечал, не видел, он стоял растерянный, как будто не он только что был средоточием внимания.

— Танечка, — бормотал он, — Танечка… Золотая ты моя… Спасибо… Вот так и живи…

И спохватившись, что не играет, а говорит то, что испытывает, чувствует, добавил:

— Иванова! Молодец!..

Новый год посетил по-разному жилища всего этого семейства.

Макаровы встречали его чинно, втроем, позволив Николке досидеть до полночи.

Настя ждала Сережу, но он опоздал (задерживались самолеты) и явился в четыре часа утра.

Чернецкие (без Сашки, который поехал за город к каким-то друзьям) встречали Новый год в гостях у академика Фонарева.

Юлия Семеновна была одна, она ждала Павла Кордина.

Он выздоровел было, приезжал, они даже были в консерватории, слушали органный концерт. Но — снова скис, как он выражался. Лаура навестила его, сказала— ничего страшного. Когда он болел, Юлия Семеновна испытывала какое-то необъяснимое беспокойство, похожее на вину.

Она ждала его, зная, что он не приедет. В полночь он позвонил:

— Юленька… С Новым годом! Ложись спать, детка… Уже поздно…

— Павел… Как ты себя чувствуешь?

— Весьма прилично. Не тревожься. Я пью пустырник!

Шестьдесят восьмой год

97

Год начался с того, что маленькая Чехословакия взбудоражила Европу. Социализм нового образца, социализм с человеческим лицом, провозглашенный в Праге, поставил в затруднение коммунистические партии западных стран, тем более что провозглашен он был человеком насквозь московским — выученным в высшей партийной школе и постановленным Москвою на первое место братской страны вместо угрюмого сталинского бюрократа Новотного.

В устоявшемся социалистическом лагере, где никогда ничего не происходило вдруг, вспорхнула надежда — авось произойдет.

Первые выступления Александра Дубчека читали притаясь, как подметные — не верилось, что напечатаны они в «Правде». Обсуждали горячась, давя сомнения Знали в глубине души — задавим парня, поцацкаемся и задавим, потому что не может быть (и не должно!) ни неуправляемых дискуссий, ни вольной говорильни

Но наперекор естеству, вопреки опыту, в противовес сущему, мыслимому, заведенному, — горячились, строили планы обновления, преобразования постылого окаменелого бытия. Удивлялись — почему-де чехи, а не поляки с их извечной страстью к брожению. Вспоминали, что поляки ехидно именуют свою Посполиту самым веселым бараком лагеря. Предрекали — следующая — с человеческим лицом — Польша, а там — опять Венгрия. Не забыла же она пятьдесят шестой год! Сходились в предположениях очевидного, исключали болгар — верных братушек (эти никогда не посмеют!) и немцев — этим нужен бефель, приказ, без бефеля они с места не двинутся.

И что же в перспективе? Конец Варшавского договора? А дальше? Настороженные прибалты спят и видят сны тридцатых годов — тучные свои бесколхозные хутора. Жовто-блакитная самостийность зашевелит хохлов. А среднеазитские магометане? А кавказские ребята? Страшно подумать! Страшно и — сладко…

Естество, опыт, сущее, мыслимое, заведенное ворочалось в душе тяжело, властно, как медведь в берлоге: не будет сего. Однако страшливая надежда приглаживала медведя — погоди, косолапый, дай выкричаться, дай помечтать, дай отведать сладости, которая не суждена ни присно, ни во веки веков.

— Знаешь, братец, — сказал Чернецкий, — едва ли найдется у нас человек, который не сочувствует Дубчеку… Но едва ли найдется хоть один, который выскажет Дубчеку свое сочувствие, когда его повесят.

— Почему повесят? — возразил Иванов, ощущая мерзкую правоту братцева цинизма.

— Ну не повесят, — благодушествовал Чернецкий, — кокнут… Даже лучше, если кокнут… Будет герой — силы империализма тюкнули марксиста, не дав осуществить светлых замыслов… А, вернее всего, мы же и придавим…

Чернецкий расположился разговаривать.

Иванов давно заметил, что брудер предпочитал отсутствие в квартире жены и сына. Любил он их — не любил, Иванов не понимал. Чернецкий говорил о них ровно, как о предметах. По-видимому, он был создан для холостяцкого состояния, однако с хорошей прислугой. И действительно — кофе с заедками вкатила на столике Силантьевна.

Не замечая появления прислуги, будто столик вкатился сам собою, брудер сказал:

— Чехи относились к своей государственности своеобразно… (Взял блюдце с чашечкой.) В империи Франца-Иосифа они не были королевством. (Старушка уплыла, как пушинка.) Выделение из империи они восприняли как освобождение от имперских бюрократов (хлебнул кофию). Им не свойственна польская тоска по Посполите. Это бюргеры, для которых пивные разговоры являлись пределом политического честолюбия. (Иванов тоже принял чашечку.) И потом чехи и словаки не одно и то же. (Отставил блюдце.) Словаки больше чехов славяне, у них горячее патриотизм. А чехи — бюргеры. Чехи считают себя более цивилизованными и развитыми. У них — Швейк. У них — Кафка. У них пивная «У чаши». У них — государя императора загадили мухи… У них — антигосударственный юмор, что их весьма и весьма отличает от славян. (Оживился, взял сигарету, продолжал, разминая.) И от венгров тоже. Венгры были королевством, все-таки… Помнят… Пивная «У чаши» это вам не клуб Петёфи. (Потянулся за зажигалкой, но передумал.) Чехи цивилизованны, как никто, разве что — англичане. И потом у чехов нет опыта резни. У них нет исступления и кровожадности в борьбе за идеалы. Национальной спеси у них тоже нет. (Закурил, наконец, от зажигалки.) В Европе нет народа, настолько лишенного шовинизма, как чехи. Давить их будет безопасно. Это не Венгрия.

— Ну — так тем более! — сказал Иванов, отставив кофий и беря сигарету. — Они — мирные, чего же их — как венгров?!

— Братец, в этом весь гвоздь… Они — страшнее венгров, — пустил дым Чернецкий, — это нация, стоявшая во главе мировой индустрии. Батя и Шкода — промышленники глобального масштаба. Смотри! Сорок седьмой год — Европа в развалинах! И что? Чехи испытывают «Татру» в Африке! Ты понимаешь? Их уже занимает воздушное охлаждение двигателя, проходимость шин. Ты представляешь, что с ними было бы? Они задавили бы Форда! Неизвестно где были бы теперь японцы! А их разорили социализмом, разбили им промышленность, быт, ввергли в нашенскую неконкурентоспособность! Они уже давным-давно переросли классовую борьбу, а мы их — обратно в нее. Чехи стали подтягивать до себя словаков — чистых славян с национальными амбициями. И теперь мы с помощью Братиславы будем укорачивать Прагу. Мы, братец, желаем, чтобы они нам сказали спасибо за передовое учение, которое мы