Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Юлия Семеновна позвонила Макаровым. Узнав, естественно, голос зятя, она сказала хладно, как чужому

— Пожалуйста, Лауру Карловну.

Макаров ликовал:

— Добрый вечер, Юлия Семеновна! Сейчас позову

Лаура взяла трубку. Макаров стоял рядом, смотрел на ее губы, чтобы не пропустить ни слова.

Лаура молчала, должно быть выслушивала выговор. Наконец перебила:

— Мам! Мы его учим тому, чему учат всех маленьких детей… Но это прекрасно, если он написал тебе письмо!.. Под какую еще диктовку?.. Что?.. Да Василия палкой не заставишь заниматься с ребенком!.. Конечно, плохо… А что он тебе написал? Твердый знак? Ну и что? Какой Федя? Подожди! Я сейчас все выясню и позвоню тебе сама!

И — положив трубку:

— Что вы себе напозволяли?

101

Электрический звонок не знает чувств, он звонит потому, что нажимают кнопку. Но Иванов явно ощутил робость в звуке звонка. Пес Тюльпан поднял голову, посмотрел на хозяина. Иванов (был в домашней куртке, в шлепанцах) открыл и увидел! Нину, жену Владика Цыбульского.

Она стояла на площадке в черном костюмчике, худенькая, как девочка. Лицо ее с большими серыми глазами было узким, иконописным, и — странно — голубоватой седины волосы, прикрытые черной плоской шапочкой, не старили лица, а были как парик позапрошлого века. В руках — тоже узких — на пальце обручальное колечко — она держала черную лакированную сумочку.

— Нина! — Иванов как-то растерялся от неожиданности.

— Я, может быть, не должна была, — пробормотала она.

— Входите! — давя в себе растерянность, воскликнул Иванов. — Идемте прямо на кухню! Будем пить кофе!

Иванов, сам не зная почему, суетился, будто не хотел знать цели ее визита. Нина прошла послушно, села на кухонный табурет боязливо, тычком. Пес Тюльпан поплелся вслед, без звука, без виляния, сел у батареи, как будто нарочито смотреть, что будет.

Иванов не дружил с Цыбульским.

Пора увлечения неистовым странным председателем колхоза имени Двадцатого съезда давно миновала.

Два года назад Владик приходил, с Ниной. Владик смотрел на свою новую жену горящими голубыми глазами на твердом кирпичном лице и кричал о причинах провала экономической реформы. Он размахивал руками и шпарил наизусть Маркса и Ленина.

Анна говорила, когда они ушли, что мечтала весь вечер о тишине.

И вот Нина робко, неслышно сидит на кухне, и Иванов старается подольше не знать о цели ее визита. Он мелет кофе, чувствуя, что не должен спрашивать — как Владик? — казалось бы, самый естественный сейчас вопрос!

— Иван Егорович, — тихо сказала Нина, — может быть, мне не нужно было приходить к вам… Но я не могла…

Она вынула платочек из сумочки, робко дунула в него носом, оказала:

— Иван Егорович… Владлена Александровича арестовали…

Иванов не удивился. Он как будто ждал именно этого сообщения.

«Докричался», — подумал Иванов, но тотчас одернул себя. «Почему она пришла ко мне?» — подумал он и уже разозлился на себя за неуместность своих мыслей. И еще больше разозлился на себя, когда вдруг явилась мерзкая мысль: «Не привела ли хвоста?»

— Нина, — опустил руку с кофейным ковшиком Иванов, — а как же — Аркашка?

Нина не отнимала платочка от лица:

— Вы, наверно, знаете… Аркадий Владленович живет… Сам… Они с Владленом Александровичем не видаются…

Иванов отметил про себя, что Нина называла пасынка по имени-отчеству. Он помнил юного Цыбульского двенадцатилетним пацаном. Но почему он вдруг спросил об Аркашке? Это было все то же оттягивание от сути. А суть была вот она: пришла Нина, сказала, что арестован Владик и нужно что-то делать. Но — что? Бежать к Каблукову? Легкий морозец прошелся по затылку. Но Нина — он не сомневался — хотела именно этого — к Каблукову.

— Что ему… шьют? — спросил Иванов и поставил, наконец, кофейный ковшик на газ.

— Не знаю… Был обыск… Взяли (посмотрела большими внимательными серыми глазами) его записи… Но он же — не скрывал! (Будто спохватилась.) Он же ничего не делал тайно! Он же… Он же…

И, наконец, не таясь, тихонько заплакала в платочек.

Иванов смотрел в ковшик и злился. Он не умел утешать женщин, когда горе их было важным, когда причина горя была реальной.

Нина плакала тихонечко, не всхлипывала, словно боялась плакать, и это щемило душу Иванова. Он ничего не мог сделать. Он злился, давя в себе беспомощность, и следил, как поднимается в ковшике пена.

— Он же — марксист, — почти шепнула Нина, пытаясь выйти из плача, — он же не антисоветчик… Он же добивается только выполнения указаний Ленина.

То, что она назвала своего мужа марксистом, чуть было не взорвало Иванова язвительным смехом. Марксист! Что за дичь? Кому нужен Маркс, кроме несчастного Владика, у которого рассудок съеден неистовством? Читал бы свои лекции, если он — марксист! Но Владику позарез необходимо применять великое учение на практике, ему понадобилось учить раздраженное начальство. Он — не антисоветчик! Какая несчастная ерунда! У кого он добивается выполнения указаний Ленина? Вспомнил, как одиннадцать лет назад сидел на бюро райкома, слушая вопрос о председателе колхоза имени Двадцатого съезда товарища Цыбульского. Владик кричал (говорить не умел, всегда кричал). Райкомовцы от крика этого поджимали со страху ноги под столами. Черт его знает, этого бешеного еврея, как с ним быть. Навязался в тридцатипятитысячники, дали ему сбившийся с круга колхоз, чтоб провалился и отвязался, так ведь не отвязывается, жить никому не дает! Жену на социалистическое соревнование вызвал! Корреспондентов назвал. Семья председателей колхозов! Общественные интересы выше личных! Где семья? Где интересы? С Галиной он развелся. Теперь он женат на этой тихой женщине с иконописным лицом, должно быть, такой же неистовой, как он сам.

— Иван Егорович, — шмыгнула Нина, — может быть, пойти к Сахарову?..

Новости! К Сахарову! Зачем? Чтобы упекли на всю катушку? Вспомнил вдруг Чернецкого: «Братец! Сахаров типичный кандидат в святые по всем православным канонам! Святой должен быть поначалу разбойником, а потом осознать свой грех под влиянием Божьего разъяснения. Поначалу он сделал водородную бомбу, а потом осознал. Когда его бомба попала в руки маршала Неделина!» Сахаров, конечно, святой. Но Владик — не святой! Чем ему поможет Сахаров? Утешит? Напишет письмо начальству? Ну — утешит, ну — напишет. И что? Начальство не знает толком, что делать с Сахаровым, а что делать с Владиком, оно знает…

— Знаете, Нина, — сказал Иванов, снимая ковшик, — не надо к Сахарову… Не надо поднимать шуму…

— Ну как же, — попыталась возразить Нина, расширив огромные глаза, — может быть, иностранное радио… Андрей Дмитриевич дает интервью…

Иванов разливал кофе