Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

в чашечки. Интервью. Почему они думают, что наших можно в чем-нибудь уговорить? Почему они не понимают, что именно на том все и стоит, чтобы не дразнить, не указывать, не обсуждать?! Начальство не простит никакого упорства даже в мелочи! Но (мельком глянул на Нину) оно простит все, что угодно, если покаяться. Покаяться! Владик должен покаяться! Но как ей сказать, этой женщине, похожей на боярыню Морозову. (Иванов про себя назвал скуфьей ее черную шапочку.) Как ей сказать это?

Анна вошла, появилась в дверях кухни, не сняв плаща. Иванов увидал ее, почувствовал облегчение:

— Ася! У нас гостья!

Анна узнала Цыбульскую:

— Здравствуйте, Нина… Что-нибудь с Владиком?

Нина поднялась, как нашкодившая школьница, закивала шапочкой, приложив к лицу платочек. Анна сняла плащ, повесила, поправила волосы перед зеркалом в передней, вошла на кухню:

— Будем обедать.

Нина замотала головой, слеза брызнула, сорвавшись.

Она еще с порога почувствовала, что главное, за чем она пришла — не получится. Она принесла письмо в Верховный Совет. Это письмо, по ее мысли, должны были подписать все, кто знал ее мужа. Но она еще с порога поняла, что Иванов не подпишет. Она хотела повернуться сразу, еще в двери, едва увидав Иванова и едва сообразив, что явилась напрасно. Но почему-то осталась.

Однако при появлении Анны Нина ощутила отдаленную надежду.

У нее не хватило сил отказаться от обеда не потому, что она голодна и ничего не ела сегодня, а по какой-то иной причине, похожей на унижение: авось она хоть что-нибудь высидит — она боялась уходить ни с чем.

Анна ловко ставила на стол посуду. Иванов стоял у окна, как непричемный. Кофе никто не пил — Анна перенесла чашечки на подоконник, толкнув незаметно мужа.

— Нина, — как встрепенулся Иванов, — нужно попробовать написать в Верховный Совет…

Цыбульская изумилась. Ей показалось — она ослышалась, но Анна поддержала мужа. Нина, дрожа узенькими руками, раскрыла сумочку и пробормотала, почему-то краснея:

— Я… я написала… Я думала… Может быть, указать, что он неуравновешенный…

Анна возразила:

— Нет, Нина, этого не пишите… Если там понадобится— они воспользуются свидетельством жены.

— Боже мой! — закричала Нина и вдавилась лицом в ладони.

— Иван, — спокойно сказала Анна, — грей обед.

— Боже мой! — глухо, как бы затыкая себе рот, кричала Нина. — Что они делают! Он же нормальный… Вы же знаете его! Вы же врач!.. Ну скажите мне — я никому не расскажу, что они делают? Надо быть ко всему готовой…

— Нина, — вздохнула Анна, — я думаю, это из-за Чехословакии…

— Ну конечно! — бодро поддержал Иванов и даже почувствовал облегчение. — Изолировали, пока там уладится.

— Но там никогда не уладится! Туда введут войска!

Иванов вздрогнул:

— Откуда вы знаете?

Цыбульская подняла голову. Лицо ее было сухим и жестким, огромные глаза жглись:

— Владлен Александрович сказал это еще в январе! Он сказал, что он бы на их месте ввел! Значит, введут! (И — спохватившись.) Но он не хочет! Он — против!

— Вы написали об этом? — спросила Анна.

— Нет! Вот письмо. Подпишите! Спасите его!

Татьяна пришла, когда Нина Цыбульская уже уходила.

Иванов сидел у себя, не зажигая света, и терзался диким своим воображением.

— Папа, — сказала Татьяна в открытую дверь, — у этой тетки были глаза побитой собаки.

Иванов кашлянул:

— Во-первых, не тетки… У нее есть имя… А во-вторых, если ты заметила, что Нина Александровна несчастна, почему ты не находишь слов? Почему ты разговариваешь на хамском языке?

— Папа, — подошла Татьяна, — это — из-за Чехословакии?

— Почему ты так думаешь?

— Почему, почему, почему… Все время — почему? Неужели нельзя сказать?

— Таня, это из-за Чехословакии.

— Папа, ты никогда мне ни о чем не говоришь. Я все узнаю не от тебя.

— Что — все?

— Все. Мальчики говорят — не проскочу — пойду в армию…

— Ну — это они только так говорят… Конечно, кто не попадет…

— А я — попаду?

— Если сдашь экзамены.

— Неправда! Экзамены сдадут все! А попадут — не все! Не все! А я — попаду! Потому что ты звонил своему Каблукову!

— Я не звонил Каблукову.

Иванов действительно не звонил недосягаемому приятелю. Но приятельство это сопровождало его, раскрывая перед ним двери.

Татьяна не поверила.

— Там взятки дают, взятки! — закричала она. — Понимаешь?!

Иванов понимал.

— Таня… Я не могу переделать жизнь. Никто ее не может переделать. Даже Каблуков. Не смотри на меня так.

— Так зачем она нужна? Я не хочу такой жизни!

— Другой нет.

— Есть! Я решила уехать к бабушке Марин. Выйду замуж за еврея и — уеду!

Иванов испугался. Это было очень реально. Танька могла выкинуть штуку. Но первое, что вспыхнуло в Иванове — мерзкий страх за себя! Страх этот был убит тут же, вмиг. Но он — вспыхнул! Только что Иванов подписал письмо в Верховный Совет — унизительное прошение отпустить на волю Владика Цыбульского. Не хотел, но — подписал. Как обойдется? Убережет ли его и на этот раз странная дружба с Каблуковым?

Анна ушла из института Сербского, из «психушки», как теперь называли его с недавней поры, когда туда стали помещать инакомыслящих или, по новой терминологии, диссидентов (Нессидентов — острил Боря Бебель). Она отпросилась в районный диспансер. Внешне все выглядело пристойно, но это был протест. Анна не любила говорить об этом.

Татьяна хочет уехать. Вообще разговоры о ее замужестве (выйдет же она когда-нибудь замуж) взрывали в Иванове жгучую ревность — словно внутри его разбивалась бутылка с кислотой. Он выкрикнул первое, что попало на язык:

— Евреев пускают только в Израиль!

И почему-то подумал о дяде Владика Цыбульского.

Татьяна посмотрела на отца укоризненно:

— Папа, как тебе не стыдно… А в Чехословакии можно сдаться в плен?

— В какой плен, сумасшедшая?

— Будет война с Чехословакией. Все мальчики говорят.

— Слушай, — старался говорить спокойно Иванов. — ты можешь что-нибудь одно: в плен за еврея или замуж за Чехословакию…

— Не остроумно. А замуж за еврея я выйду все равно.

— Да хоть за папуаса! Ты что — сдурела? Это тебе что — железнодорожный билет?

Татьяна приблизилась, взялась за подлокотники, наклонясь лицом к лицу, — сказала, отделяя слова:

— Если в этой стране нет иного способа уехать…

— Танька! — ласково стукнулся лбом о лоб Иванов. — Схлопочешь в ухо! Сейчас сдеру с тебя штаны

и — по заднице.

Татьяна выпрямилась:

— Папа, ты опоздал. Теперь это будет неприлично. Иванов посмотрел на соблазнительный дочкин низ:

— Танька! Пошла вон! Я занят!

Но Татьяна присела на тахту.

— Почему она плакала, папа?

— Арестовали Цыбульского.

— Он же — еврей. Почему он не мотает отсюда? Только,