Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Суровцев не выдержал, обернулся: «Но — не подстрелили же!» — «Подстрелили! — зло сказал командир дивизиона. — Подстрелили! И еще не одного подстрелят! Поняли меня?» Глаза у командира дивизиона многообещающе округлились. «Я вас не боюсь», — сказал Сергей Суровцев. «Забоитесь!» — пообещал командир дивизиона. «Вы и командиру полка так доложите?» — «Не ваше дело! Как надо, так и доложу». Сергей Суровцев шагнул к нему, приблизился к его гладкому чистому лицу с небольшими коричневыми баками. Командир дивизиона не сдвинулся: «Воспитательная работа у вас плохая, капитан. Так и доложу командиру полка. Поняли меня?»

А дивизион вытянулся по маслянистой тихой дороге — серо-зеленые грузовики, серо-зеленые ракеты — расчехленное тактическое оружие, готовое к бою…

Вдоль дорог стояли люди и боялись кинуться наперерез потому, что поняли: эту силу ничем остановить нельзя. Они поняли, что легшего на пути раздавят, ибо железо крепче человеческого мяса.

Было ясное раннее утро, похожее на это утро в самолете. Но это утро было все-таки совсем иным, оно было уже после всего. После всего.

— Славяне, — не унимался сосед, — с таким войском навоюешь… Дискуссии на улицах, а? Сергей!.. Сидит на танке рязанский говнюк, нос картошкой, улыбается, как жаба, до ушей, ведет дискуссию!.. Доблестный воин…

Сергей Суровцев молчал.

— Валера был в Карловых Варах… Там директора отеля — к стенке… Права качал… Там в восемнадцать ноль-ноль — все! Комендантский час! И стреляют без разговоров… Немцы, Сергей, немцы… Война, значит, война…

Сергей Суровцев молчал. В маленьком кривом переулке, где-то между набережной и Вацлавской площадью, горел танк. Чех какой-то поднес зажигалочку к запасной бочке. Текла бочка — то ли пробку не завернули, то ли бочка набок повернулась. Переулок был узок — ни развернуться, ни тягачом подойти. Переулок опустел вмиг, в окнах домов кричали гортанным воем женщины. Танкисты успели выскочить — отбежали сколько можно, ждали взрыва.

— Немцы — это солдаты, Сергей. Не зря они нас так колошматили… Там бы нас с тобою не отозвали…

Сергей Суровцев открыл глаза, повернул голову:

— Володя погиб, ты понимаешь это?

Сосед как будто разозлился:

— Ну и что он этим доказал? Спас кого? Или остановил танки? Нежности какие…

Сергей Суровцев напрягся, сдерживая себя, и снова прикрыл глаза. Он слушал плохо. Зачем их отозвали, он не понимал, он понимал только самое страшное: отозвали поздно. Если бы начальник академии приказал покинуть часть перед тем, как все началось — Володя был бы жив.

Сосед усмехнулся:

— Будет теперь Айболиту за воспитательную работу… А впрочем — как доложат… Да нет! Официально, конечно — в спину стреляли, а неофициально — втык! Вот увидишь — в отставку Айболита!

Потом посмотрел на Сергея Суровцева с сожалением, подумал, сказал:

— Ты не обижайся… Поп ты, а не офицер… Вроде Мишки Дергачева… Не обижайся…

104

Татьяна спала, когда Иванов и Анна вышли.

В передней горел свет: было еще темновато. Тюльпан посмотрел на них вопросительно: не гулять ли? Помахал хвостом, но тотчас улегся.

Они ехали молча, как будто знали за собою какую-то вину. Но вины не было никакой.

Гурский прав — куда можно уехать от себя?

Анна хотела было выключить приемник, но Иванов погладил ее по руке. Он не мог без радио и газет.

Иванов слушал Левитана. На войне диктор этот расплавлял своим удивительным голосом его сердце, как все сердца. Неповторимый баритональный бас Левитана сам по себе был набатом и утешением, возглашением горя и радости, но сейчас Иванов почему-то подумал, что Левитан совершенно не понимал и даже никогда не думал понять — что произносит. Это было торжество победного грома.

Они выкатились из Москвы, когда уже было светло. Портрет Брежнева непомерный, горделивый, похожий на голос Левитана, высился над городской окраиной. Наверно, Брежнев скоро будет генералиссимусом…

Надо было успеть добраться к вечеру до Прибалтики. И там пожить несколько дней. Конечно, это был вздор, Иванов понял это, когда они выехали из города. Но Анна — в косыночке, в темных очках, в дорожных брючках, в ситцевой блузочке, на которую надела по утреннему холодку шерстяную кофту, была беззаботна и весела.

Ну, допустим, не произошли бы эти события и они просто катаются: он же так любил с ней кататься и она — любила.

— Я не знала его первую жену, — вдруг сказала Анна. Иванов не удивился. Они часто думали об одном и том же одновременно. Он тоже почему-то подумал о Владике Цыбульском.

— Интересно — газеты ему дают? — спросил Иванов.

— Что она представляла собой?

— Трудно сказать… Я помню ее с красными глазами. От вечной бессонницы. Председатель колхоза. Мне казалось, что бабы сострадали ей, наверно, как мученице…

А мужики — не то терпели, не то — стеснялись… Скорее всего — терпели. Потому что — не боялись…

— А Нину боялись бы?

Иванов подумал метров пятьсот:

— Во всяком случае, я ее могу вообразить с наганом, а Галину — нет.

— Смотри! — сказала Анна.

Впереди, на вздымающейся обочине, стояло несколько машин. Возле белой новой «Волги» столпились человек восемь, наклонясь к окнам. Должно, быть, слушали последние известия.

Иванов остановился на обочине, впереди довоенной «эмки», поднял капот — будто осмотреть мотор.

Довоенная «эмка» была уже достопримечательностью. Иванов оставил свой капот открытым, подошел к древней машине, спросил дружелюбно пожилую женщину, сидевшую рядом с пустым шоферским местом:

— Как же вам удалось сохранить ее?

— Он у меня старый водитель, — горделиво сказала женщина. — Всю войну прошел… Собрал по частям…

Старый водитель подошел, оставив толпу возле белой «Волги»:

— Клепа! Зря не слушаешь. (И — Иванову.) У вас приемник? Включайте! Надо приемник установить, все не соберусь…

Анна услышала, включила приемник.

Клепа тяжело вылезла из «эмки». Впереди остановился грузовик, из машины вышел молодой усталый водитель:

— Ну, какие новости?

— Такие, что мы им дали что положено, — сказал старый шофер.

Из приемника радостный голос, сам себя обгоняя, рассказывал, как советские солдаты объясняют чехам разницу между собою и немецкими оккупантами:

— Мы как пришли, так и уйдем. Мы — за мир!

— Объяснять им еще, — проворчал молодой водитель и полез в свой грузовик.

— Уходить не над было, — сказал старый шофер, собравший по частям «эмку», — еще тогда, в сорок пятом мы думали — уйдем, что они без нас будут делать? Спят и видят к немцам переметнуться.

Анна предложила было Клепе присесть и открыла заднюю дверцу, но Клепа сказала:

— Чего тут слушать… У нас братья с войны не вернулись… И мой, и — его… У него восемь ранений.

— Ладно! — перебил старый шофер. — Восемь, не восемь…