Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Тихо, сыночек, тихо… Какие есть…

Он снова лег и — впервые зевнул. Настя обрадовалась — может быть, хоть заснет?

106

Лето кончилось, но влажная теплынь разлилась по Подмосковью.

Появились ни с того ни с сего комары. Они садились на добычу осторожно, как будто готовы взлететь немедленно.

Но увлекшись, набухая высосанным, комары вгоняли в кожу хоботок все глубже, теряя осторожность. Они уже не опасались ничего, должно быть, упоение избавляло их от власти самоохранительного закона. Они погибали, оставив в коже хоботок, зудящим напоминанием о себе.

Иванов ляснул себя по щеке, Каблуков тоже отмахнулся:

— Откуда они взялись? Пойдем туда, к беседке, там суше.

Иванов не тянул за язык высокопоставленного приятеля, и Каблуков ценил это.

Иванов размышлял о том, как сказать, улучить момент, о Владике Цыбульском и, выискивая этот момент, ждал разговора.

Асфальтированная дорожка тянулась но участку. Асфальт вспучен был бугорками, потрескался, чернел на изломах. Крошки его, должно быть, выбитые, выскочившие валялись рядом. Бледная мякоть зачинающихся листьев робко выбивалась наружу из-под тяжелого непроницаемого покрова, накатанного на землю.

Иванов удивился, потрогал носком башмака бугорок:

— Смотри — осень уже, а листья — как весной…

— Весна кончилась, Иван Егорыч! — обрадовался Каблуков.

Иванов вздохнул: должно быть, за тем и звал, чтоб похвастать…

Каблуков присел на скамейку, задрал голову:

— Дождь будет.

И — вдруг:

— Ну что, Иван Егорыч, а? Вмазали мы Европе? Шумели, гудели (покрутил головой насмешливо). И — заткнулись! В общем — поздравляю!

Иванов почувствовал знакомое ощущение беспомощной ненависти, уносящей куда-то в небытие воображения. Он старался не смотреть в чистое лицо старого друга. А что, если вот так — взять и вмазать ему в рожу? Что будет? Расстреляют? Или пришьют какой-нибудь терроризм? Покушение. И — все. А ведь никто не видит. Неужели Володька кликнет своих топтунов? Краешком глаза покосился на Каблукова.

Каблуков сидел на скамеечке, тыкал палочкой в гравий под нею, отвалил камешек — откуда шевельнул розовым хвостиком потревоженный дождевой червь.

— Дождь будет, — повторил Каблуков. — Пора. Осень.

Иванов молча кивнул. Как же сказать о Владике? Птицы на участке притихли, изредка попискивали настороженно, без удовольствия. Каблуков посмотрел на старого друга, усмехнулся, приставил палочку к скамейке, осмотрел внимательно длинную рыжую сосну, убил комара под задранной штаниной, сказал весело:

— Выполнили волю народа! Таким путем, в таком разрезе!

Иванов все еще держался, не вступал в разговор. Он смотрел, как сквозь бугорки на асфальте пробивались листья. Еще не обретшие природной своей законченности, они сокрушали зернистую мертвую преграду, вздыбливали, раскалывали, выходя из проломов, робко, с детским неведеньем, одной непостижимой сутью естества, не знающего ни побед, ни поражений. Живая земля сокрыто влажнела в глубине проломов, и оттуда, со дна, выползал на свет Божий муравей, влекомый единой целью: жить.

Иванов молчал, следил за муравьем: куда поползет

Комар сел на щеку. Иванов согнал комара, достал сигареты, протянул пачку.

Задымили. Иванов все молчал. Каблуков посмотрел на него пытливо:

— С человеческим лицом! A v нас, значит, что? Не человеческое? Обидно. Послушай, что говорят в троллейбусах, в очередях! С какой радостью, а? С законной гордостью говорят…

Иванов не выдержал:

— Ты-то откуда знаешь, что говорят в очередях?

Каблуков глядел весело, победно:

— Знаю, Ваня, доложили…

— А если обманули?

— Нет, Иван Егорыч, не обманули… — спокойно сказал Каблуков. — Я знаю, когда обманывают… Я даже про тебя знаю — что ты хочешь сказать.

— Ну — что?

— А то, что все вы говорите: врагов нажили. Были чехи друзьями, стали врагами…

Сбил с уха комара.

Иванов опустил голову, разглядывал камешки под скамейкой. Были они желтенькие, однако попадались обломки кирпича, маленькие, почти — крошки.

— Угадал? — спросил Каблуков.

— Не велика загадка…

— А ты не злись, Ваня, не злись… Чепуха все это. Забудут. Привыкнут.

Иванов поднял голову, начинал беситься, всегда бесился от беспомощности. Выпалил со зла:

— Я фотографии видел! Наши репортеры привезли! Вот такие буквы на домах! Ленин, проснись — Брежнев сошел с ума! Это тебе тоже доложили?

И — пожалел. Перебрал все-таки. Володька Володькой, а все-таки перед ним сам товарищ Каблуков. Надо бы поаккуратней.

— Грубо, Ваня, — сказал Каблуков. — Но — не обижаюсь. Знаю… Мало ли что пишут на заборах… Хулиганы, Ваня…

Помолчал, посмотрел на Иванова испытующе, придвинулся ближе:

— Мне референты принесли… Материалы… Когда еще Австро-Венгрия была… Еще и в помине Чехословакии не было, еще и названия не было, говорили — Чехия, Моравия… Только что война началась — четырнадцатый год. А уже — те же проблемы: кто будет в правительстве этой Чехии, какие чехи? Наши или — ихние.

Иванов не знал об этом и, как всегда, испытывая интерес, перестал ершиться. Каблуков посмотрел на него одобрительно, вздохнул:

— Масарика помнишь? Не того, который — из окна, а папу, довоенного… Который — с Бенешем…

— Ну — помню…

Ударил по щиколотке.

— Тогда уже, в четырнадцатом году, наши не хотели его в правительство будущего государства. На запад глядел Масарик, на запад. В Лондон, в Париж…

— Так ведь и Лондон и Париж были союзниками…

— Не валяй дурака, Ваня! — рассердился Каблуков. — Я тебе дело говорю, а ты… С тебя политик, как с говна пуля! Кончай ты свою казуистику! Ты же никогда ни хера не узнаешь, если будешь словами баловаться…

— Ну ладно, — стушевался Иванов, — прости, Владимир Алексеевич… Я действительно этого не знаю…

Может быть, сейчас — о Владике?

— А не знаешь — так слушай! Дурак старый! Не хотели наши Масарика, понял! А хотели нашего чеха — забыл фамилию, не важно — из Киева, своего! Вот как дело было уже тогда? Генерал Алексеев переговоры вел. Еще Бисмарк сказал — кто владеет Чехией, тот владеет Европой! Вот как было дело! А ты — с человеческим лицом! Юный пионер ты, Иван Егорыч!.. Вспомнил: Вондрак его фамилия, этого чеха нашего… Или Тучек… В общем — один хрен…

Иванов снова опустил голову, на этот раз виновато. Великое превосходство старого кореша, как всегда, подавляло его. Был ли умен Володька, не был ли, Иванов не понимал. Одно понимал: за Володькою сила. Но не та сила, которая стоит у ворот, возит на машинах, не допускает к нему кого попало, эта сила состояла при нем как бы сама собою. Нет, другая сила была у Володьки, сидела она в нем самом и заключалась не в рассуждениях, а в деле, перед которым все рассуждения — тьфу! Не надо Масарика! И Дубчека не надо. И все! Это — страшно