Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Чернецкий приходил в себя, в обычное свое вальяжное состояние.

Шестьдесят девятый год

108

Отставленный от секретарства и переведенный в Москву каким-то заместителем какого-то министра, Дроботов и вовсе вышел в отставку. Проживал он теперь под Москвой, на даче, выделенной ему согласно заслуг. Узнав, где он обретается, Иванов поехал проведать его: интересно было увидеть Дроботова не у дел.

Никанор Тимофеевич Дроботов был уже стар, стар всем своим видом, как сокрушен, это Иванов заметил сразу, едва вошел.

Дроботов сидел спиною к двери в стеганом халате и грелся у камина, как у костра — простирая к огню ладони и расставив ноги, чтобы прихватить чуток тепла естеством. Так грелись когда-то на войне.

Услышав шаги, Дроботов небыстро повернулся, придерживаясь за подлокотники, и глянул как-то из-за плеча, не разгибая локтей, будто голова его была слишком тяжела для старых рук:

— А… вспомнил все-таки…

— Никанор Тимофеевич! — громко сказал Иванов. — Я уже второй раз к вам прорываюсь — не пускают, говорят — плохо себя чувствуете…

— Бюрокра-аты, — протянул Дроботов и довольно легко встал из полукресла. Встал, подошел к Иванову, внимательно разглядел его и сказал: — Постарел ты, парень, а? Сколько тебе?

— Сорок девять, Никанор Тимофеевич, — улыбнулся Иванов, глядя в слезящиеся, дряблые глаза Дроботова и поражаясь — как он быстро постарел.

— Ну, и как? Машинка еще пашет?

Надо бы, конечно, рассмеяться такой шутке, но Иванов зачем-то смутился и опустил голову:

— Рад вас видеть, Никанор Тимофеевич.

Дроботов вяло покачал головою, мол, да-да, хорошо, и вдруг положил руки на плечи Иванова:

— Все, Ваня, конец…

Иванов хотел было, конечно, запротестовать, утешить, но вместо утешительных глупостей почувствовал в себе какую-то тоскливую жалость и неожиданно для себя обнял старика. Дроботов тоже обнял его, но тотчас отошел, конфузливо ворча:

— Бюрократизм у меня дома, Иван Егорыч, бюрократизм… А прежние друзья-то и рады — не пускают, мол, к старику… Будто им так уж охота глядеть на меня… Ну, садись…

Кабинет у Дроботова был сделан на современный манер, с камином да со шкурой на полу. И сам он был одет по иноземному журналу мод, по телевизионному фильму из жизни не то английских финансовых воротил, не то российских престарелых графов. И видать было по всему — не сам он одевается так — одевают. И камин ему ни к чему, а тем более желтоватая белая медвежья шкура.

— Видал? — ткнул он теплой тапочкой в шкуру. — Говорят, на всей земле всего пять тысяч медведей осталось… Это мне подхалимы привезли… Убили незаконно медведицу для начальства…

Иванов улыбнулся:

— Знакомый зверь…

— Как знакомый?

— Да нет… Видел я такую шкуру… У одного полярного летчика… Но та была, пожалуй, поменьше…

Дроботов всматривался в Иванова:

— Ну? Ты чего? Выкладывай…

— Да так… Лирика у меня была на медвежьей шкуре…

Дроботов спросил тихо, завистливо:

— Чукча, что ли?

— Да нет, — покраснел Иванов.

— Да-а, — задумчиво покачал головою старик, — а то еще бывают негритянки, японки… Ай-яй-яй… И — мимо! Мимо, Иван Егорович! Все для народа… Погулял ты, я вижу… Молодец! Вьетнамки у тебя не было? Говорят, они ебливы до смерти…

— Не знаю, Никанор Тимофеевич…

— Еще узнаешь. Молодой… Ну — ладно! Ты туда… к нам… не ездил?.. Как там — новое начальство?..

— Нет, Никанор Тимофеевич, не ездил…

Дроботов посмотрел на него внимательно, поверил, сказал:

— Значит, правда, не забыл, Ваня?

— Да будет вам, Никанор Тимофеевич, — вольно перебил Иванов, — с чего мне вас забывать?

Вольность в его тоне зацепила норов Дроботова:

— А с того! На хрена я тебе теперь нужен?!

Иванов улыбнулся:

— А я ведь и раньше у вас ничего не просил.

— Как это — не просил? — удивленно вытянулся в полукресле Дроботов. — Неужели не просил?

— Нет, — честно засмеялся Иванов.

Дроботов охватил руками голову:

— Ай-ай-ай… А ведь правда, Ванька, не просил!

Он поднялся, оглядел Иванова с великим изумлением и развел руками:

— Надо же! Ай-ай-ай! Это же ты бы у меня сейчас редактором газеты был бы! Членом бюро! Тьфу, членом бюро! Секретарем по пропаганде ты бы у меня был, Иван Егорыч! Давно бы мы уже с тобой поссорились бы! И послало бы тебя большое начальство послом в какую-нибудь Черножопию! И тебе хорошо, и меня бы уважили, а?

— Так я же не просил, — веселился Иванов.

— Ну и дурак! — сел Дроботов. — Не просил! Ну что с тою, что ты — не просил? Вон они все — просили! До них теперь не дотянешься. Хоть бы один позвонил, поинтересовался — жив ли старик? Не просил… Этого, Ванька, я тебе и в могиле не прощу!

— Да уж простите, Никанор Тимофеевич…

— Ла-адно, — протянул Дроботов, — такие-то дела… И вдруг, глядя в гаснущий огонь:

— А ту женщину помнишь? Артистку?

— Помню, Никанор Тимофеевич…

— Как ты меня тогда критиковал? «Что вы такое говорите… Редкая женщина…» Дурной ты был, а выходит что — умный… И я ее помню, Ваня… Через тебя помню… Сколько раз после того я тебя видал — два или три… И все хотелось тебе молодца сказать — как ты на меня кричал…

— Что ж не сказали?

— Невместно было, Ваня, невместно… По должности не положено было раскисать… Я ведь тебе сразу поверил — любовь это, а не блядство… Потому и выпустил чистым… Ладно! Что было — сплыло… Ну ты — как? Лауреатом еще не стал?

— Нет, не стал…

Дроботов снова покачал головою:

— Не просил… То-то и оно, что не просил… Ты вот что — обедать оставайся…

— Спасибо…

Это «спасибо» необыкновенным образом подействовало на старика. Он легко взял полено, кинул в костер, от глухого удара метнулись искры.

— Да-а, — протянул Дроботов, — болячку у меня, Иван Егорыч, отыскали… И болячка-то какая-то несолидная…

Он ткнул щипцами в горящие дрова, выбил искры, поглядел, как взлетают в трубу.

— Вылечат, — подбодрил Иванов.

— Они вылечат, — насмешливо согласился Дроботов, — куда им деваться…

Потом покрутил большой головой:

— В заднице болячка-то… Ты как — до баб охотник?

— Да как вам сказать…

— А так и скажи… Это, мне доктор объяснил, — не доберешь, переберешь — один черт…

— Неужели он вам такую глупость сказал?

Дроботов осерчал:

— Почему же это глупость? Вот положат меня на стол, сунут туда нож — смех один!.. И выяснят, Иван Егорыч, что перебрал Дроботов! А я ведь — недобрал, вот что обидно… Я ведь баб все на вечер откладывал — ладно, мол, некогда… А вечером — заседание, звонок оттуда (неопределенно поднял палец), всю ночь проканителишься, а под утро и с женой