Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

с точки зрения его, Иванова, и его же, Иванова, велеречивых друзей. Но это — просто с точки зрения обыкновенной бабы из очереди, это просто с точки зрения любого работяги, который обсуждает мировую политику. И здесь, в хвойной прохладе отгороженного ото всего на свете участка, в легком шуме ветерка, под птичками, которые слабо попискивали, ожидая теплого, ласкового дождика, может быть, последнего теплого дождика в этом году, Иванов с беспомощной яростью чувствовал, что не обманули референты Владимира Алексеевича Каблукова, не обманули. Доложили правду. Иванов сам это слышал там — с той стороны этих непроницаемых ворот, в жаре, в реве, в душной асфальтовой копоти. Там, за этими воротами, Иванов вглядывался в простодушные лица, в незлобивую злобу и сердце его рвалось беспомощной болью. Люди! Чем хвастаете? Но — не спрашивал, боялся, ибо был чужаком на безрассудном шабаше. Ах, как он прав, Володька Каблуков, мудрый товарищ Владимир Алексеевич! А может быть, и Владика — не надо?

— Но почему ж это все так? — через силу, сам того не желая, спросил Иванов. — Почему же…

Каблуков провел пальцем по ступне в открытой туфле, по комару, приподнял руку, освобождая от вопроса:

— Капитализм, Ваня. Народ его не выносит. Народ задавит каждого, кто живет не по-нашему, понял? В этом весь гвоздь программы — не по-на-ше-му. Вот так… Министр один сказал: привыкли жить в говне и дальше будем, нечего привыкать к хорошему…

Каблуков усмехнулся. Иванов резко дернулся к нему:

— Сам-то он не в говне живет!

— Брось ты, Ваня, — задумчиво проговорил Каблуков. — Еще в каком говне… Ты думаешь, если у него дача и вся эта требуха (обвел головою участок), так он не в говне?

Это была уже сверхоткровенность. Иванов осмелел.

— А ты?! — бухнул он и испугался своего осмеления.

Каблуков вздохнул:

— И я, Ваничка, и я… (Посмотрел на Иванова.) И — ты… Спросил, а сам обосрался от страху, верно?

Иванов ткнул окурком под ногами, подумал, подложил под камешек. Каблуков тоже спрятал окурок в гравий

Присмотрелся внимательно к старому дружку, нос к носу, смотрел в лицо, не смотрел — рассматривал:

— Эх ты! Никто так не далек от народа, как вы — мыслящие индивидуумы… Искатели дурацкого парламентаризма. Ла-ла-ла-ла! (Каблуков помотал перед носом ладонью, как длинным языком.)

Иванов наконец решился:

— Владимир Алексеевич, одного знакомого взяли… Был председателем колхоза, тридцатитысячник… Я писал о нем… Потом его выгнали… Потом… Возомнил себя идейным марксистом… Письма в ЦК писал…

Иванов чувствовал, что только осуждая Владика Цибульского, он может надеяться на то, что Каблуков будет слушать.

— Фанатик… Ему бы — в двадцатые годы… Или — на баррикады… Не совпал во времени… Жена письмо написала… В Верховный Совет… Вроде — характеристику (кисло улыбнулся)… Ну — кто его знал — тоже подписали.

Каблуков взметнул бровь и вмиг опустил. Это был вопрос «И ты?». Вместо ответа Иванов повторил:

— Фанатик, понимаешь? Безвредный…

Но Каблуков будто не слышал. Переждав слова Иванова, он сказал, будто продолжая свою мысль:

— Ну что эти демонстранты — даешь конституцию? Полторы калеки! Думаешь, их органы замели? Верь мне — простые советские люди! Да органам у нас и делать-то нечего, Ваня! Там сидят такие же ленивые сачки, как и везде!

И вдруг — нахмурился, понял, что перебрал. Взял палочку, ткнул в гравий:

— Одно скажу, Ваня, не вяжись. Сиди тихо. Слушай Би-би-си, читай самиздат, если охота, но — по-умному…

Значит, Владика не извлечь. Значит, нужно выкарабкиваться самому. Володька же сам подсовывает ему способ выкарабкаться!

Иванов придурковато, как мог, посмотрел на старого друга, сказал будто бы в душевной простоте:

— Комар на щеке… Сгони… Самиздат… Где его взять?.. Да и — опасно…

Каблуков согнал комара, незаметно шевельнул уголками нетолстых губ:

— Ну, это уж я не знаю…

— А Би-би-си глушат, — вглядывался в дружка Иванов.

Владимир Алексеевич улыбнулся:

— Ты думаешь — я глушу?

— Не знаю…

— Не знаешь… Народ глушит, Иван Егорович! Народ… Советский человек не прочь послушать какое-нибудь Би-би-си… Он, Ваня, даже поворчит, услыхав что-нибудь, похожее на правду…

Иванов насторожился, удивляясь словам Каблукова. Каблуков отметил это удовлетворенно, повторил:

— Похожее на правду… Но пробиваться через заглушку он не станет, нет! И тех, которые все-таки пробиваются, он не любит! Это — лишняя забота… Он вообще не любит настойчивых людей…

Сказал, посмотрел в лицо Иванова точно — глаз в глаз, нос в нос — и повторил:

— Народ не любит настойчивых людей, ты понял меня?

И отвел глаза.

Иванов понял: это ответ на Владика.

— Кусают, черти, — сказал Каблуков, извлек сигареты из кармана куртки, открыл коричневую крышечку, угощая. И уже пыхнув дымом: — В том, что какую-нибудь там «Свободу» глушат, виновата сама «Свобода»… Ну пробьешься к ней… И что услышишь? Как у нас органы порядок наводят? Стоит ли?

Но ведь Володька умнее всех! Ведь он понимает, что все эти Би-би-си только пугают своими передачами. Обуянные сытым опытом обуздания своих властей, они не в состоянии понять, что вызывают в советском человеке не возмущение, не прозрение, а будничный страх перед всесилием вездесущих органов.

— Но сколько стоят эти заглушки! — сказал все-таки Иванов.

— А вот это, Иван Егорович, не твоя забота, — весело ответил Володька. — Сколько стоят, столько стоят. Для народа ничего не жалко!

И — хохотнул.

А хохотнув, вмиг сделался серьезным и строгим. Он заторопился:

— Поработать еще нужно…

И снова улыбнувшись, но уже тихо, даже печально, сказал:

— Я тебя понимаю, Ваня… Но и ты меня пойми: мы — сверхдержава…

Вмиг явилась машина.

Иванов ехал домой, пусто глядя в затылок шоферу.

103

Кроме привычки цитировать из книг, Чернецкий иногда позволял себе переводить на русский лад иноземные имена-фамилии. Может быть, и эта привычка явилась из книг. Говорили же когда-то на Руси Иван-Яков Руссо или Денис Дидерот. Знали, разумеется, как произнести, но кокетничали.

— Будучи старинным русским барином, — говаривал Чернецкий, — я не могу отказать себе в удовольствии перетолмачивать бусурманские прозвища на наш лад…

Чернецкий много ездил по свету. Для профессора, доктора исторических наук, даже слишком часто.

Иногда он ни с того ни с сего являлся к Ивановым, приносил презент — бутылку виски или пачку кофию и какую-нибудь безделушку Таньке.

Чернецкий рассказывал о своих странствиях скупо, как бы отшучиваясь. Именовал иноземцев барственно: Джо у него был Осип, Джон — Иван, Джером — Еремей, а в последнее время появились Пантелеи, Калистраты, Николаи — переиначенные на русскую речь из дальневосточных трехчленных имен. И было понятно из тех имен, что ездит профессор истории вокруг отторгнутого