Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Дроботов сокрушенно, как побитый несправедливостью, обмяк, опустил плечи, уткнулся ладонями в колени, зажав голову меж ладоней. Он притих, будто забыл о госте. Но Дроботов о нем не забыл:

— Думаешь, я, Иван Егорыч, не понимаю твоего героизма?

— Какого героизма? — удивился Иванов.

— А такого, что ты Каблукову — дружок! — резко повернулся к нему Дроботов.

— Какой же я ему дружок? Он — вон где, а я — тут…

— То-то и оно, что тут! — всматривался в него старик. — Герой, значит… Ну — ладно!

Дроботов встал легко, бодро и крикнул:

— Муся!

Марья Гавриловна появилась вдруг, как ждала за дверью. Иванов встал.

— Муся! Узнаешь? Помощник по комсомолу Ваничка Иванов!

Старик путал времена. Когда Иванов был у него помощником по комсомолу, Дроботов еще не женился на Марье Гавриловне.

— Конечно, помню, — сказала Марья Гавриловна, — только не сразу узнала.

Иванов не уточнял. Марья Гавриловна видела его всего один раз, когда он работал в обкоме.

Обедали втроем, за круглым столом в смежной комнате.

— Ты ешь, — говорил Дроботов, — ешь и пей. Главное— это здоровье, Ваничка! Муся, ты не отвлекай его. Пусть он ест и пьет! У Каблукова кроме пустого чаю — никаких разносолов! Фигуру бережет товарищ Каблуков!

— Бог с ним, — примирительно сказала Марья Гавриловна.

— С ним! — подтвердил Дроботов. — А с кем же еще?

И, вглядываясь в Иванова, повторил:

— А ты все же герой…

— Никанор Тимофеевич, почему — герой? С Каблуковым мы на парте сидели — мало ли…

Дроботов сощурился:

— Неужели и у Каблука ничего не просил?

— Как вам сказать, Никанор Тимофеевич… Лекарство для дочки просил… Не дал… А вот квартиру — я вроде и не просил, а он дал…

— Вот! Квартиру! Значит — отрабатываешь! Что же — квартиры так зазря дают? Это только в песнях их за так дают. И в конституции… Врешь, парень! Какой-то интерес у тебя должен быть или нет?.. Ну зачем ты явился? Для какой причины? Я — никто! И Каблуку поклонись за это! А ну он узнает, что ты к старику приходил, а? Обнимался, водку пил! Для какой причины? А может, он тебя прислал мысли мои узнать?

— Никанор Тимофеевич, — печально сказал Иванов, — будет вам… Люблю я вас, понимаете? Просто так, без интересу! Мне бы сейчас встать, обидеться и уйти. А я сижу…

— Как уйти? — загремел Дроботов. — Ты у меня жить тут будешь!

И, упершись лбом в подставленные ладони, заговорил тихо:

— С ума тронуться не трудно,. Мы, Иван Егорыч, как жили? Жареный петух за нами ходил по пятам! А ты говоришь — люблю, люблю… Чудно это слышать на старости лет… Я тебе о своей жизни такого перескажу — никакого Шолохова не хватит… А ты говоришь — люблю…

Он налил еще из графинчика, Марья Гавриловна властно взяла его за руку.

— Постой, Муся, — сказал Дроботов, — ну что со мной будет? Я выпью и — спать лягу… Давление у меня пока — ничего, а прочее — все равно… Дай, мать, погулять напоследок… Дружок же приехал… Гляди-ко! Приехал, а я — ничто! Ну можешь ты понять?.. Он же мне жизнь спас на войне! И всю дорогу ничего не просил!

Иванов переглянулся с Марьей Гавриловной, понял — надо зубы заговаривать, отвлечь старика от стопки:

— Никанор Тимофеевич, вы уж скажете — спас жизнь… Марья Гавриловна может подумать…

— А что, — вскричал Дроботов, — не спас? Веришь, Маша! Кругом убитые, снайпера бьют, а он сидит — голову мне перевязывает! Что — не так? Может, мне Ванька Родионов башку перевязал или Каблуков? Где они все были, когда мы с тобою Родину защищали?

Дроботов потянулся было к стопке, но превозмог себя, закручинился и подпер лоб кулаком:

— Худющий ты был, Ваня, соплей перешибешь.

И вдруг тихо засмеялся и резко поднял голову:

— А помнишь, как они меня матюкали? Как его… Живой он — не знаешь?

— Кривошеев, — подсказал Иванов.

— Не помню… Помню — маузер у него был, как на гражданской войне, а сам — молодой, вроде тебя…

— Я у него был, — сказал Иванов, — четыре года назад. Он все там живет, в вашей области…

Дроботов неожиданно всполошился:

— Ну ты подумай! И всегда там жил?!

— С сорок пятого… У него кисти нет. Клешня.

— Ну-ну-ну… Что ж он, как? Чего делает?

— Он в лесу живет, на заимке… Изба у него, огородик.

— И все?! — выпучился Дроботов.

— Не все… Он — ученый человек…

— Какая же там наука?.. В огородике…

— У него свое учение… Он — философ.

И вспомнил егеря, который рассказывал о чудесном спасении царевича Алексея. Вспомнил, подумал — рассказать ли, но решил — ни к чему.

Дроботов слегка отклонился:

— У-че-ни-е? Какое у него может быть учение? Может, он — того… С приветом?

— Да нет… Нормальный… И учение интересное…

— Стой! — закричал Дроботов. — Мне ж докладывали про какого-то баптиста! В Хомском районе! Инвалида!

— А вы?

— Я! — побычился Дроботов. — Я велел органам разобраться… И — забыл! Что ж они с ним сделали?

— Ничего. Он добру учит…

— Какому еще добру? — насторожился Дроботов.

— Он говорит, что главное в человеке — стыд… И рано или поздно стыд этот дает о себе знать… Так сказать, мстит человеку за грехи…

— Стыд… Грехи… Муть это все, Иван Егорыч… Добро… Он против советской власти не агитирует?

— Нет… Учит хорошо трудиться, не пить, не ссориться…

— Так это и мы учим!

— Значит — не вразрез…

Дроботов задумался, проговорил:

— И всегда там жил! Может, он помирает сейчас! Может, он — в тюрьме сидит… Ай-ай-ай…

— Почему ж обязательно — в тюрьме, — погладила его руку Марья Гавриловна.

— Учение, Муся, учение… И — смелый! На начальника политотдела с матюгами, а? Почему, мол, ты такой-сякой, через бараний лоб полез? Шкуры не жалеешь? Это — мне!.. А знаешь, Иван Егорыч, я его всю жизнь вспоминал… Не по фамилии, конечно, забыл я фамилию… По образу вспоминал! (Он выпрямился, отрезвел, положил кулаки на стол.) Слышь? На бюро!.. Ну, занесло меня, чувствую! Так возразите же мне! Поправьте меня! Матюкните меня, чтобы я вдругорядь через бараний лоб не лазил! Нет! Сидят поддакивают… (Постучал правым кулаком, звякнула посуда.) Ой, люди… Говоришь — Крившеев?.. Ай-ай-ай… Где же вы были, хлопцы? Где же вы были все двадцать пять лет?

И снова, как у камина — обмяк, будто повис на гвозде, даже нижняя губа опустилась.

— Спасибо, — заторопился Иванов, — спасибо, Марья Гавриловна.

И — встал.

Марья Гавриловна