Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Увидав Анну, она спросила, как спалось. Анна сказала ей, что к вечеру они с мужем вернутся и, если можно, поживут два дня в такой прекрасной гостинице.

— Это можно, — сказала латышка, — если паспорт нужен — берите.

— А вы не сменитесь?

— Сестра будет. Я скажу.

— А далеко до моря?

— Восемнадцать.

И по-латышски спросила что-то у мужиков. Один подумал, ответил. Латышка перевела:

— Если правой дорогой — пятнадцать. Купаться — холодно уже…

«Москвич» выехал на шоссе.

Справа от дороги лениво катило длинные прямые негустые барашки белесое Балтийское море. Белые дюны отгораживали его временами от дороги. На дюнах пробивались из-под песка торчащими тонкими стеблями кусты. Море пряталось за дюнами и снова появлялось.

Слева тянулся сосновый бор. Он рос на том же белом песке, приваленном старой осыпавшейся потемневшей хвоей.

Редкие автолюбители катились навстречу. Иванов обратил внимание на след, оставляемый колесами. Из встречной «Волги», не тормозя, шофер высунул руку, помахал назад торчащим большим пальцем.

— Что-то случилось, — притормозил Иванов.

— Смотри, — пригнулась к ветровому стеклу Анна.

На поднимающемся между лесом и дюнами шоссе чернела поперек какая-то поблескивающая полоса, текущая в сторону моря.

— Нефть! — вскрикнул Иванов. — Аська, они разбили нефтяной склад… Наверно, в лесу — нефтяной склад! Вот тебе пропоротые шины! Ну? Что ты скажешь? Это — диверсия!

— Я думаю — она как-то странно течет, — спокойно сказала Анна. — Почему-то не вниз, а в сторону.

— Да… Действительно… Ну что? Рискнем? Те же проскочили…

Пронеслась еще машина, оставляя след. Иванов вырулил с обочины, добавил газу и на всем ходу влетел в черную полосу, расплескивая ее колесами.

— Это не нефть! — закричала Анна. — Это — муравьи!

Метров через пятьдесят Иванов стал на обочину. Они выскочили из машины.

Большие черные муравьи пересекали асфальт безостановочной упрямой лавиной. Они ползли и ползли, давимые колесами, переползая через останки неудержимо, бесчувственно, как лишенные чувства самосохранения. Они сползали на белый песок и текли, текли к воде с единственной, как будто продуманной, целью — исчезнуть под накатом волны. Попав в воду, они переворачивались, не сопротивлялись, не желая сопротивляться, и тонули, тонули, как будто за тем и ползли.

Иванов не заметил, что держит Анну за руку, что они с Анной опасливо, как нашкодившие дети, идут вдоль этой потрясающей воображение лавины, всматриваясь и пугаясь невероятности того, что видят.

А ленивая волна, принимая муравьев, выбрасывала их назад, на песок, оторачивая лайду черно-коричневой упокоившейся кромкой, через которую бесстрастно переползали в воду муравьи, муравьи, муравьи…

105

— Товарищ капитан, — кинулся к Сергею Суровцеву парень, — разрешите обратиться!

Сергей Суровцев не остановился.

— Алё, — закричал парень. — Стой!

Сергею Суровцеву показалось, что его собираются бить. Он обернулся:

— Чего тебе?

Парень приблизился, хлопнул ручищей по погону:

— Ну ты — молоток! Оттуда?

— Чего тебе? — сжал зубы Сергей Суровцев

— Так он и сказал — откуда! — подначил дружок, и парень раскинул руки:

— Так выпьем за побе-еду! Третьим будешь?

— Слушай, мне некогда.

— Да погоди! Ты только одно слово скажи — правда, что Дубчеку пиздюль навешали?

Сергей Суровцев дернул плечом.

— Так он тебе и сказал! — подначил круглоголовый

— А я говорю, навешали!

Сергей Суровцев не выдержал, взял его за грудки, парень аж захрипел, пятясь изумленно:

— Я же так… Интересно… Ну — пусти, ну, военная тайна, понимаю…

Приблизя к себе парня, Сергей Суровцев швырнул его от себя. Ему стало легче.

— Понимаю, — отстранялся ладонями парень, — понимаю! Но интересно же!..

Больше Сергей Суровцев ничего не слышал.

Сергей Суровцев лежал на тахте в полной форме, даже сапог не снял. Руки под головою, глаза широко раскрыты на потолок. Настя смотрела в неплотно закрытую дверь и глотала слезы: нос у сына заострился, виски провалились, щетина за сутки выросла — страшно подумать как у кого.

Сережа ночью не спал, курил одну за одной, Настя вошла было часа в два ночи:

— Сынок… Сыночек…

Он не глянул на нее, затянулся, выпуская дым, пытался улыбнуться. Не получилось:

— Спи, мама, я полежу немного.

— Ты бы разделся…

— Хорошо, я разденусь…

Так и не раздевался.

И Настя тоже не спала. Сидела, думала, вытирала слезы и — боялась. Боялась войти, будто была виновата.

Наконец, решилась. Сережка слегка повернул голову к ней, посмотрел страшными истосковавшимися глазами. Как же он пролежал так всю ночь, не шевелясь? Что же у него сейчас в бедной головке?

— Сыночек…

Настя стояла, прижав руки к груди, к самому горлу, непричесанная, седоватая. Сережка слабо улыбнулся:

— Садись, мама.

Она послушно — чтоб не передумал — подскочила, села рядом и — не выдержав — кинулась ему на грудь

— Сыночек! Люба моя! Что ж это? Сыночек…

И тряслась, тряслась, не сдерживаясь, отходя за нею ночь.

Он гладил ее по спине одной рукой, потом попытался двумя руками поднять ее лицо, припавшее к кителю. Она не давалась.

— Мама, промокну.

Он чувствовал влагу, проникшую сквозь одежду.

Настя подняла лицо, опухшее, красное, как разваренное:

— Сыночек… Не убивайся… Что же делать?

Сережка снова заложил руки за голову, сказал тихо, одними губами:

— Мама… А Володи нет… Из-за чего?..

Она вмиг сжалась, как будто сына мог услышать кто-нибудь еще, кроме нее:

— Не говори так, сыночек… Нельзя так говорить… Надо было так… Надо было…

— Кому? — тихо спросил Сережка. — Володиной маме это надо было?

Настя впилась в лицо пальцами, с ужасом всмотрелась в глаза сына и без сил прохрипела:

— Сыночек!

— Не бойся, мама… Уже поздно… Надо было — сразу…

— Не надо! — как в родах завыла Настя, рвя пальцами свое лицо.

Она смотрела, расширив глаза, приоткрыв рот, вжимая ногти в щеки. Сергей Суровцев приподнялся на локте.

А Настя ощущала ужас. Комкор Сергей Михайлович Суровцев, Сережкин дед, тоже застрелился! Он погиб в тридцать седьмом году нелепо — как велено было считать — при чистке оружия! Сердце Насти рвалось: они все погибают! Все Суровцевы!

— Мамочка, — опустился с локтя Сережка, и в расширенных глазах Насти мелькнула надежда, потому что мамочкой он называл ее только шутя.

— Ну? Мамочка… Будем жить дальше…

— Будем, будем, сынок, — обрадовалась Настя, ощущая острую (как от гвоздя) боль в сердце.

— Кто за — прошу поднять мандаты. Подними мандат, мамочка…

Гвоздь отпустил Настю.

— Нехорошо, сыночек, — опустила она голому и тихо заплакала. — За что ты меня так? Разве я виновата?

— А кто, мама? Кто? Ты добрая, плачешь, жалеешь меня… И Володина мама плачет… А духу хватило только у него…

Настя приходила в себя:

— Сыночек… Пулю не страшно, слово сказать — страшно…

Он резко приподнялся на локте:

— Так кто же мы