Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ваня, не будь идиотом, — мирно сказал Гурский, — в это верит народ. Это у него в крови — верить в германскую агрессию… Ваня, думай… Ты отворачиваешься от газировки в жару…

— Марк, — опустил голову Иванов, — но ты же не сволочь…

— Почему это я не сволочь, Ваня? Предположение довольно глупое… (Гурский рассматривал Иванова ласково.) Ты хочешь быть чистеньким… Ты опоздал… Чистеньких уже не будет… Ты думаешь — после всего — встретишь чеха и гордо скажешь: я вас не давил! И вы обниметесь… Во-первых, Ваня, он тебе не поверит…

— Откуда ты знаешь, что я думаю?

— Потому что я сам так думаю, Ваня… И не спрашивай меня больше… Это будет всегда, уясни себе, наконец, все-гда… Твое благородство — дешевка. Что ты хочешь доказать? И — кому?

Иванов опустил голову, пощупал себя по карманам:

— Дай закурить…

— Не курю, Ваня… (глянул на календарь). Уже один месяц четырнадцать дней…

— Жить хочешь? — неприязненно спросил Иванов.

— Точно. И тебе советую.

— Мерси.

Гурский оживился:

— Считай! Каждые двенадцать лет! Шестьдесят восьмой — Чехословакия, пятьдесят шестой — Венгрия, сорок четвертый — переход границы, тридцать второй — Гитлер…

— А этот при чем?

— При всем!

— Брось ты эту мистику! Слышал я уже, когда Усатый дал дуба: пятьдесят третий — умер Сталин, сорок первый — война, двадцать девятый — коллективизация, семнадцатый — революция, пятый — опять революция! А что было в девяносто третьем — черт знает. Маяковский родился? Бред…

— Не бред, Ваня, не бред! Тут что-то есть!

— Что тут есть? По твоему счету — тридцать второй — Гитлер, а двадцатый? Махно? А восьмой? Арцыбашев? А девяносто шестой…

— Ходынка! — обрадованно вскрикнул Гурский.

Иванов встал:

— Увлекаемся собачьим бредом… Я никуда не еду, Марк, чего бы это мне ни стоило!

И — вышел.

Это было в понедельник девятнадцатого августа. Иванов сказал начальству фразу, которой сам удивился: «Я не могу заниматься вопросом, к которому не подготовлен». Он удивился, потому что всегда занимался тем, к чему не был готов. Редактор не ответил. Анна, когда он повторил ей эту фразу, чмокнула его в щеку. Во вторник Иванов не пошел на работу. Интересно — вылетели они или не вылетели?

Анна ничего не спрашивала.

Иванов крутил свой ВЭФ, пытаясь пробиться сквозь вой глушилок и услышать человеческий голос. «С человеческим лицом», — думал он, ощущая в себе злобу к заморским сытым, равнодушным радиовещателям, которые при всей их технике не могут ничего сделать с нашими глушилками. Ему почему-то казалось, что глушением занимается Настин сын Сережка. Впрочем, если он не глушит, то, наверно, ждет сейчас приказа перейти чехословацкую границу. Из отдельных слов, расслышанных сквозь вой, было ясно, что все братские страны окружили братскую страну. Иванов вообразил ревущие моторы танков и почувствовал запах горячего керосина.

Иванов думал обо всем сразу. О Нине, которая плакала вот здесь, на кухне, о Владике, который сидел в тюрьме, о сослуживцах, которые городили громовые глупости — и все знали, что это — глупости, но никто не смел и пикнуть.

Великая держава ждала, нетерпеливо ворочаясь, единственного, чего могла ждать — проявления несусветной своей силищи.

А в редакции, в общем, никого не занимала судьба небольшой обреченной страны. Занимали технические подробности: сколько полос, какой шрифт, какие фото на разворот и что — на обложку.

Иванов и ушел-то раньше, чтобы не слушать равнодушного суесловия.

А в среду пришла «Правда»:

«ТАСС уполномочен заявить, что партийные и государственные деятели Чехословацкой Социалистической Республики обратились к Советскому Союзу и другим союзным государствам с просьбой об оказании братскому чехословацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами. Это обращение вызвано угрозой, которая возникла существующему в Чехословакии социалистическому строю и установленной конституцией государственности со стороны контрреволюционных сил, вступивших в сговор с враждебными социализму внешними силами…»

Анна уже знала, что — вошли и что будут незамедлительно выведены, как только будет устранена угроза завоеваниям социализма.

Анна хотела уберечь мужа от этого заявления ТАСС. Ей казалось почему-то, что Иванов не выдержит. Но Иван прочитал и молча кивнул головой. Он только сейчас заметил, что Анна второй день дома.

— Ты почему не в поликлинике? — вяло спросил Иванов.

— Я взяла отгул. У меня есть три дня.

Иванов удивился:

— Аська… Ты что? Знала?

Вопрос его мог бы быть странным на несведущий слух. Но в вопросе этом было все, что накопилось годами. Анна взяла отгул потому, что без всяких радио и газет чувствовала неизбежность, в которой опасалась за мужа. Она понимала — ну еще день, ну два, ну не более трех — и то, чего так болезненно не хотел Иван, произойдет.

— Нечего было знать, — сказала Анна, — давай вместе позавтракаем.

И взяла у него газету, как у больного:

— Больше ничего нет.

— Завтра начнется, — кивнул Иванов, — а ты можешь взять еще недельку?

— Могу.

— Поедем кататься…

— Поедем. Когда?

Иванов покрутил возле груди кулаком:

— Когда дойдем до предела… Дня через два-три…

— Хорошо… Тогда я сегодня договорюсь. У меня есть тринадцать дней… Неиспользованные…

— Ага… Я подвезу тебя.

Зазвонил телефон. Анна взяла трубку.

— Ну? — услышала она возбужденный голос Юлии Семеновны. — Вы читали газеты?

— Конечно, Юлия Семеновна… Нет, Ивана нет, он на работе… Конечно, там сейчас у них много работы… Такое событие! Конечно, надо было ожидать… Все, наверно, рады… Да и чехи и мы… Да, да…

— Как ты думаешь, она — идиотка? — тихо спросил Иванов, когда Анна положила трубку.

— Нет, конечно… Я тебе уже говорила… Нельзя изменять динамический стереотип… Это — самозащита… У простого человека — инстинктивная… У нее — сознательная… Иначе — сосуды…

— Сосуды-фиалы, — мрачно сказал Иванов. — Татьяну возьмем?

Анна посмотрела — зрачки в зрачки:

— Не надо.

Иванов дрогнул нижней губою:

— Аннушка… Я тебя люблю…

Он не поехал и на следующий день в редакцию. Будь что будет. Он никому не звонил и не брал трубку, когда ему звонили. Он слышал, как Анна сказала Таньке:

— Папа нездоров. Мы с ним уедем на неделю.

Танька ничего не ответила.

В пятницу Иванов явился все-таки в редакцию.

Гурский разбирал ворох фотографий.

— А… Здоров… Ты что — знал?

— О чем?

— Ладно… Садись (показал на фотографии). Барыня прислала сто рублей — что хотите — то купите — белого-черного не покупать, да и нет не говорить — вы поедете на бал?

— Иди к черту.

— Я тебе — серьезно. Вертолет сбили, а там Непомнящий и Зворыкин. Листовки кидали…

— Как? Насмерть?

— Насмерть. А наших отозвали…

— Как — отозвали?

— Освещать радость встречи широко не будем!

— Покажи