Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

хочет говорить. В тоне его не было и доли того злорадства, к которому она привыкла, слушая отца и отцовых приятелей. Это было так серьезно, так печально сказано, как она себе даже не могла представить. Это было сказано исчерпывающе. Недаром грозная бабушка смутилась, не найдя возражений, что никак на нее не было похоже.

Сережка еще больше смутился, выбираясь из неприятного положения. Он жалел Юлию Семеновну:

— Вообще-то… Луна — это пропаганда… Делать там пока нечего… Американцы сами говорят об этом… Они летают — так… Умеют — летают… Техника позволяет…

Сережка был мучительно вежлив. Он говорил просительно, стараясь не вызвать неудовольствия. Но, должно быть, говорил то, что думал, и, должно быть, оттого ему было еще труднее. Татьяна смотрела на него с новым, незнакомым ей прежде чувством уважения.

— Как же ты можешь с такими мыслями служить родине? — хладно спросила Юлия Семеновна. — Неужели вы там вот так разговариваете?

— Где — там?

— Ну — у себя! В армии…

— Армия большая, — мягко сказал Сережка, — я не знаю. А у себя… У себя мне не с кем разговаривать…

— Еще бы! Это опасные разговоры! Навсегда! Почему это навсегда?!

— Я могу объяснить…

— Сыночек, лучше спой, — сказала Настя,

Сергей Суровцев не хотел петь — Татьяна чувствовала. Он виновато посмотрел на Настю, как бы прося — отвяжись.

Сережка мучительно пересиливал себя. Он хотел отделаться от разговора. Сдержанная вежливость мешала ему: он не хотел показаться грубияном, стремился соблюсти почтительность и поэтому увязал в бессмысленном споре, которого вовсе не желал.

— Я могу объяснить, — бормотал он.

Иванов, неожиданно схватив гитару, забренчал, не умея играть, и запел:

Пусть мы лаптем щи хлебаем,

Пусть нас упрекают в том!

Но зато мы запускаем

В небо лапти по пять тонн!

И — эх!

И отдал гитару Сергею.

— Сын, — сердито и даже гневно сказала Юлия Семеновна, — я не люблю шутовства. И особенно отвратительно паясничанье, когда речь идет о вещах нешуточных! Оставь, я запрещаю!

Что же им сказать? Как же им объяснить, что нельзя жить без веры? Как им втолковать, что, подтрунивая над нею, они зачеркивают ее жизнь, зачеркивают все семьдесят лет, ради которых собрались? Как найти доказательство, которое их убедит? И она нашла это доказательство: война! Выигранная война! Она даже обрадовалась находке: война ведь была выиграна, это они не посмеют отрицать!

— Стыдно! — громко сказала она Сергею Суровцеву. — Ты офицер Советской Армии! Эта армия разгромила фашистов! Она спасла мир!

Татьяна увидела — на Сережку нельзя было повышать голос. Он побледнел, даже окаменел как-то, спокойно, будто даже механически, не глядя куда, но точно, прислонил гитару к стене за собою, вежливо улыбнулся и тихо; внятно спросил:

— А какая армия победила Наполеона?

— Что?! — Отпрянула Юлия Семеновна, и Павел Кордин снова прикрыл ее руку своей.

— Какая армия победила Наполеона? — повторил Сергей Суровцев.

— Сыночек, — встряла Настя, — сыночек! Ну когда это было? Юличка Семеновна, не слушайте его!

— Я удивляюсь, — жестко сказала Юлия Семеновна, убирая руку.

— А я — нет! — беспечно извлек трубку Павел Кордин.

— Ты никогда ничему не удивляешься!

— Здесь нет ничего удивительного, Юленька, — Павел Кордин набивал трубку, извлекая длинными неровными пальцами табак из крученого резинового кисета.

А Татьяна смотрела на Сергея Суровцева изумленно, признательно, сама не зная почему. Настя заметила ее взгляд. Сын встретился с девчонкой глазами. Настя ощутила, как в груди что-то оплавляется. Конечно, это была любовь — Настя не могла ошибиться. Танечка даже опустила глаза, закрасневшись.

— Тише! — радостно закричала Настя, влажная глазами. — Пропади они все пропадом, и Гитлеры и Наполеоны! Давайте выпьем за жизнь, потому что мы все — живые! Юличка Семеновна! Сережка больше не будет! Я ему строго накажу! Сынок! Я тебе дам такого Наполеона — не обрадуешься!

— Кстати о «наполеоне», — сказала Лаура, поднимаясь.

— Ой, Боже ж мой! — закричала Настя, отодвинула стул и кинулась на балкон.

— Я тебе говорила — не ставь на балкон — дождь будет, — побежала вслед Лаура.

Николка рассмеялся: он, конечно, знал, что Наполеон — император и одновременно сладкий пирог, но только сейчас несуразица эта рассмешила его.

Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Теплый запах прибитой пыли потянулся из-за окна.

Сладковатый пряный дым нехотя колыхался над жерлом трубки, оседая в нем, когда Павел Кордин посасывал из мундштука. Николка увидел, что дым этот — голубой, когда поднимается над трубкой, — белеет, когда дядя Павел выпускает его изо рта. Ему вдруг захотелось покурить, чтобы понять — куда девается голубой цвет. Наверно, остается во рту, подумал Николка.

Павел Кордин заметил взгляд мальчика:

— Хочешь покурить?

Мальчик смутился.

— Всему свое время, — сказал Павел Кордин, — и очень важно не путать… Понимаешь?

— Н-нет…

— Ну, допустим, я бы ходил в школу, а ты бы водил меня за руку домой. И все бы хвалили тебя: какой хороший мальчик! Как он хорошо воспитывает дедушку!

Николка нерешительно хохотнул. Павел Кордин снова прикрыл рукою сморщенную руку Юлии Семеновны. Юлия Семеновна незаметно шевельнулась, будто придвигаясь к нему. Но движение ее было замечено, потому что Павел Кордин выпрямился, сделался еще прямее и тверже.

— Дети, — сказал он, — никто никому ничем не обязан… Все правы… Каждый живет в своей судьбе, выйти из нее можно только насовсем… Возможно, мы сами разрушали все, что пытались создать, но это — наше дело… Не торопитесь, дети. Не терзайте себя злорадством… Заблуждения разрушают душу, потому что ожесточают друг против друга… В нашей судьбе были праведники и злодеи… Но они были наши… Из нашей судьбы… Пусть теперь нами занимается профессор Макаров… А мне налейте вина… Я хочу выпить за Юдифь. Она не знала корысти… Это будет выкуп за праведного…

Юлия Семеновна устала. Она смотрела на всех безучастно. Она ощущала только руку Павла Кордина. Она хотела только одного: чтобы он взял бокал другой рукой, той, в которой сейчас трубка, и чтобы эта осталась на ее руке как защита от неотвратимого, как непроницаемый шатер…

111

Девушка остается недотрожливой и, может быть, даже непривлекательной до той поры, пока полюбит. Любовь ее вспыхивает сигналом. Вокруг нее возникает поле притяжения.

Молодой Чернецкий нанес визит Ивановым ни с того ни с сего.

Визит этот насторожил Анну. Каким-то необъяснимым чувством она вдруг ощутила, что племянник охотится за Танькой.

Анна относилась к братниной жене, как к неизбежности. Татьяна чувствовала это. Сашкина мама, Наталья Дмитриевна, тетя, тетка была деловой, глаза ее холодели равнодушием. Тетка умела добиваться