Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Владик Цыбульский шел вяло, отрешенно, никого не видя. Услыхав свое имя, он поднял голову в синем беретике:

— Ваня…

— Иванов демонстративно протянул руку:

— Здравствуй, Владик!

Он говорил громко, не таясь, даже будто так, чтоб его слышали. Но прохожие шли отчужденно, обходя дожде вые лужи на неровном мятом асфальте тротуара.

Цыбульский несильно молча пожал руку, посмотрел без улыбки. Кирпичное лицо его было твердым, как всегда. С ним как будто ничего не произошло.

— Садись, — сказал Иванов, и Владик послушно влез в машину.

Они поехали. Иванов искоса поглядывал на Цыбульского. Куда ехать, он еще и сам не знал. Может быть, спросить — куда? Может быть, ему нужно куда-нибудь.

— Владик, — сказал Иванов, — куда тебе нужно? Я с удовольствием отвезу…

— Никуда не надо… Я так сел… Я прогуливаюсь…

Иванов остановился:

— А может быть… Пойдем — по хорошему стопарю, а? Владик! Что ж мы, и выпить не можем?

Цыбульский не отвечал, смотрел в окно. И — вдруг повернул лицо к Иванову.

— Ваня… Ты меня будешь презирать… Я — покаялся… (Усмехнулся горько, стараясь не смотреть в глаза).

Я сдался…

— Как — сдался? — насторожился Иванов и притормозил. — Тебя что? Били?

— Нет… Разговаривали… Я — устал… Всю жизнь я доказываю, доказываю… Никому не нужно… Аркашка от меня отрекся… Как возмездие… В сорок шестом я из Воркуты написал Галине — отрекитесь… Не пачкай сыну биографию… А теперь он по-настоящему отрекся…

Цыбульский говорил тихо, так тихо, так непохоже на Владика, что Иванов почувствовал, как сжимается горло.

— Ну, может быть, теперь, — подчеркнул слово Иванов, — передумает?

— Все равно…

Когда приходила Нина, нынешняя жена Цибульского, Анна сказала: «У нее лицо фанатички».’ Иванов спросил: «На баррикады пойдет?» — «Нет. Передачу носить будет».

Иванов вздохнул, сказал, думая об Анне:

— Тебя Нина любит… Она приходила, когда тебя взяли…

— Я знаю… Я все знаю… Спасибо…

Иванов наддал газу, машина убыстрила ход, как с облегчения:

— Она тебя любит, Владик… Я не буду тебя презирать… Не говори глупости…

113

Макаров писал:

«Некрасов воспевал некоммуникабельность, как благое свойство народа. Деревенское высокомерие вызывало в нем умиленность. Он, разумеется, не знал, что умиляется компонентами того истребительного для нации движения, которое будет называться впоследствии классовой борьбой.

Красивые ровные зубы,

Что крупные перлы у ней.

Но строго румяные губы

Хранят их красу от людей —

Она улыбается редко,

Ей некогда лясы точить,

У ней не посмеет соседка

Ухвата, горшка попросить:

Не жалок ей нищий, убогой —

Вольно ж без работы гулять!

Лежит на ней дельности строгой

И внутренней силы печать.

Некрасов рисовал — и не без удовольствия — столыпинское будущее России, полное дельности и деятельности. Он не мог предположить, что придет время и „нищий, убогой“, которому „вольно без работы гулять“, подвигаемый своей философией, философией нищеты, классовым правом истребления, — не попросит, не одолжит и не купит, а попросту отберет и ухват и горшок. Печать внутренней силы прекрасной некрасовской крестьянки окажется сломленной. Внутренняя эта сила, то есть сила духовная, возникла в результате естественного природного мироощущения. В основе его находился отдельно взятый человек со своим природным противопоставлением массе. Опорой человека была его индивидуальность, оберегаемая договором собственности. Каким бы это мироощущение ни было — отсталым или передовым — оно было цельным. Оно было разрушено именно потому, что было цельным. Нельзя ведь разрушить разрушенное! На смену сплочению индивидуальностей пришло сплочение массы — явление количественное, навальное, объединенное как раз не внутренней силой, а внешними побудителями».

Макаров не слышал шагов — не хватало слуха, но шаги Лауры отзывались в нем каким-то внутренним ритмом. Он поднимал голову, еще не видя ее, и никогда не ошибался.

Он отложил перо и уперся обеими руками в подлокотники кресла. Лауре всегда хотелось сказать ему — сиди, сиди. Макаров был для Лауры какой-то всеобъемлющей данностью, в которой вмещалась ее жизнь вся без остатка и жизнь эта была меньше вместилища. Не терпящая ни покровительства, ни снисхождения, Лаура не испытывала перед мужем ни вины, ни угрызений, которые в определенных случаях испытывают жены. Она была свободна от пошлого долга, и эта свобода делала Лауру принадлежностью этого странного человека, не признающего ни жертв, ни обязательств.

— Он спросил — ты веришь в Бога? — тихо сказала Лаура.

— А — ты?

— Я сказала — верю… Их завтра принимают в октябрята… Он был у мальчика… У Валеры… И видел икону… И ничего не спросил.

— Он спит?

— Спит.

Но Николка не спал. Он пытался вообразить Бога, которого видел у Валеры.

А Макаров думал о том, что атеизм, разрушивший цельность мироощущения, коснулся маленького мальчика, не защищенного с самого младенчества от торжества бессмысленной очевидности. Этот мальчик был его сыном, он принадлежал к очередному поколению, обреченному на воинственное самообольстительное всезнайство.

Обобщения уносили Макарова от подробной причины, вызвавшей их.

Лаура присела в кресло возле стола, взяла сигарету. Настольная лампа освещала Лауру как-то притененно, профиль был темей, но резко очерчен. Макаров рассматривал профиль жены неосознанно, набожно. Он мог размышлять, ощущая присутствие жены, как ощущают дневное тепло или лунный свет, не думая, а лишь естественно воспринимая их.

Маленький мальчик уже знал, что Бога выдумали люди. Он был уже и атеист, и материалист. Он уже постиг несложную систему мировосприятия, бедовую систему, которая не оставляет места ни для незнания, ни для духовной тайны. Он уже принадлежал вере, избавившей его от самого себя, ибо вера эта была бодрым согласительством.

— Материальность мира уже очевидна для его семи лет, — тихо сказал Макаров.

Сказал и пожалел, потому что Лаура повернулась к нему, профиль исчез, а ему так хотелось видеть ее профиль.

Лаура улыбнулась (слегка приподнялся домик):

— Удивительно другое — он ни разу в школе не воспользовался твоим уроком. Не написал фиты… Значит, он знает, что — нельзя! Василий… Когда начинается эта двойственность?..

— Ты думаешь, это — двойственность? Просто наскучила игра в твердый знак, и он забыл…

А Николка, засыпая, подумал о Валерке, у которого дома — икона, о завтрашнем приеме в октябрята его, Валеры и всех ребят. Он был еще мал, но политическая несовместимость того, что он увидел, с тем, что должно произойти завтра, причинила ему какое-то неосознаваемое неудобство — как неловко подложенная подушка. Он повернулся на правый бочок (как учила мама), вмялся в постель и уснул…

114

То, что Саша Чернецкий был двоюродным братом Татьяны, открылось само собою,