Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Сашка Чернецкий, кумир университетских девиц, загорелся Татьяной. Он приехал вечером и принес охапку роз:

— Тетя, — закричал он Анне, — это тебе! Извини, что без звонка!

— С чего это вдруг? — спросила Анна, принимая цветы.

— А черт его знает! Могу я раз в жизни прийти к любимым дяде и тете?

— Раз в жизни можешь… Таня! Сашка пришел!

Татьяна вышла:

— Кузнечик! Ку-узя!

И протянула губы — целоваться.

Сашка немедленно подхватил ее на руки:

— Здравствуй, ребенок!

Татьяна сидела на Сашкиных руках удобно, обняв его за шею. Сашка был росту баскетбольного и широк в плечах.

— Тетя, она меня компрометирует! Она меня называет кузнечиком в присутствии третьих лиц! Если это повредит моей карьере — я с нее взыщу!

— Сначала спусти ее на пол, — сказала Анна, — она уже большая.

— Неужели? Не заметил… Гуляй, ребенок…

Сашка несколько сутулился, чтобы приуменьшить прекрасный рост, чтобы приузить ширину плеч, он говорил негромко, будто пытался скрыть трубную певучесть голоса. Но от этого рост только подчеркивался, как и ширина плеч, как трубность голоса. Даже небрежный темный локон, спадавший на лоб, не прикрывал, а подчеркивал высоту бледного ясного лба. Лицо его, крупное, хорошо очерченное, с немалым, но прямым значительным носом, с твердым подбородком, с неширокими крепкими губами, с польскими усиками вокруг них было всегда, в любой миг готово улыбнуться. Кузен улыбался снисходительно. Глаза его, коричневатые с крапинкой, умнели при этом, веселели и вместе с тем изображали какую-то просьбу, которая не обременяла, а, наоборот, принуждала исполнить ее с готовностью и даже с охотой.

— Есть хочешь? — спросила Анна.

— Дорогая тетя, — сказал Сашка, — первый вопрос бывшим детям — есть хочешь?

Тюльпан обнюхивал Сашкины джинсы, пристраивался поднять ногу.

— Тюлька! — крикнула Татьяна.

— Все нормально! — кузен присел на корточки к собаке. — Ух ты, злодей! Там у меня в машине Фискал.

— Ах да! — сказала Анна. — У вас же особенная собака!..

— Ма тант, — приложил руку к душе молодой Чернецкий, — порода собаки тем выше, чем ниже порода владельца. Это я) вычитал в одном английском романе.

— Но ты-то — породистый?

— Действительно, ма тант, мы с тобою одной породы. Нашему дворянству — лет четыреста, насколько я помню. Зато маман у меня — из пролетариев всех стран. Ей льстит родословная Фискала.

— По-моему, — сказала Анна, все еще держа цветы в руках, — ты все-таки мерзавец.

— Ма та-ант! — протянул Сашка. — Ты еще не видала мерзавцев! Я — ангел! Ну, пока! Чао, ребенок!

Когда он ушел, Татьяна спросила:

— Мама, за чем он приходил?

— Ты же видишь: розы принес.

112

Иванов прокатился было мимо, но вдруг сообразил, что знакомая спина в сером плащике — это Владик Цыбульский. Иванов остановился, чиркнув колесом по бордюру. Он остановился автоматически, первым движением сердца, хотя, остановившись, понял, что, может быть, этого делать и не надо было.

Неуемная буйная фантазия, сокрушительное воображение делает человека и храбрецом и трусом, в зависимости от обстоятельств. Обстоятельства были таковы, что Владика Цыбульского, наверно, выпустили из тюрьмы, выпустили довольно быстро, и это насторожило Иванова. Для чего? Чтобы следить, с кем встречается? Иванов даже всмотрелся в зеркало — не идет ли за Владиком «хвост». Всякий раз, когда он думал о том, что и его может коснуться несчастье, перед ним возникал как щит Володька Каблуков. Но он понимал при этом, что Володька пальцем о палец не ударит, чтобы вытащить его. И — странно — он оправдывал старинного приятеля. Впрочем, как честно отдавал себе отчет Иванов, оправдывал он не Володьку, а самого себя, Иванова, поставленного все тем же воображением на Володькино место.

Но Владик вот он — на свободе! Впору сейчас честно глянуть Цыбульскому в его неистовые глаза: «Владик! Я был у Каблукова! Я говорил о тебе!» Какое вранье! Ну был, ну — говорил, а что толку. Нет, нечем хвастать. Лучше молчать. Не говорил он, пытался только, а державный Володька задавил эту попытку в самом начале. Но Владик вот он, на свободе, можно бы и прихвастнуть. Однако при всех своих незадачливых свойствах Иванов стыдился лукавить.

А Владик Цыбульский приближался в зеркале заднего вида, и Иванов думал, как лучше сделать — ехать дальше как ни в чем не бывало, открыть дверцу, не выходя из машины, или выйти во весь рост, не таясь.

Ехать дальше! Владик мог меня не заметить. Он не знает номера моей машины. Он-то не знает, но те, которые идут за ним (почему-то вообразил, что за Владиком непременно — «хвост»), непременно знают! Ну и что? Зачем остановился? Может быть, выйти поднять капот, будто что-то испортилось? Но тогда наверняка Владик увидит его! Ну и что — что увидит. Он пройдет мимо, он не подаст виду. А они? Почему Цыбульский прошел мимо Иванова, с которым знаком много лет и даже дружил? Нет, надо ехать! Мало ли почему остановился?

Иванов думал о себе в третьем лице. Воображение поначалу всегда пересиливало в нем ощущение реальности. Воображение горячило, пугало, но Иванов не сдерживал воображения, давал поиграть вовсю. А если не ехать? Чего мне бояться? Ну — знаком, ну — дружил, ну и что? Откуда я знаю, что он был в тюрьме! Мне не докладывали! Как не докладывали? А жена? Жена же приходила на следующий день! И он утешал ее? А может быть, она нарочно приходила? Представил сухой иконописный старообрядческий лик боярыни Морозовой (так окрестил жену Владика Цыбульского) и ощутил во рту медный привкус мерзости: из-за чего он о ней так? Из-за собственной панической трусости, вот из-за чего.

Воображение достигло предела: Иванов уже не был самим собою, он уже видел себя со стороны. Он только сейчас подумал о том, что подписал принесенное Ниной письмо в Верховный Совет — прошение, просьбу — выпустите Владика, он хороший, он! погорячился, он больше не будет.

Иванов лег на сиденье, отщелкнуть противоположную дверцу, но тут же подумал, что действие это будет воспринято Владикиными опекунами как тайное, оговоренное заранее. Это был уже кинодетектив. Преступника ждала машина, он вскочил в нее, чтобы оторваться от «хвоста»! Ощущение самоучастия в идиотском расхожем, сто раз обсмеянном сюжете развеселило Иванова. Он выпрямился, вышел из машины, обошел ее спереди, посмотрел на капот (не поднять ли на всякий случай), но и взгляд этот — на капот — придал веселья. Воображение кончилось. Началась реальность. Да! Он знаком с Цыбульским. Он знал, что Цыбульский арестован. И просил, чтоб его выпустили. Он рад, что Цыбульский освобожден.

— Владик, — сказал Иванов, открывая дверь машины, —