Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

Набираю чеплышку посоленной мамочкой капусты, пробую, балдею от вкуснотищи, варю свекольник. Проходит два дня, достаю из холодильника солёные огурцы. Ох, мои хорошие! Пупырчатые! Завсегда вы глазоньки радоваете. Цельно лето поливал вас, родимые, на даче, теперь вы окажите любезность, покормите. Ныне надумал рассольник спроворить. Стою, варю, перловочка кипит в кастрюле, разбухает, опять же радоват мой полуслепой глаз – с помощью толстенной линзы варю ёдово. А в глазах стоит снег и поле с проседью, где кажинный год растёт более шестидесяти разных трав, милое душе сибирское поле с проседью…

С дребезжинкой в голосе

После ухода мамы дыху не хватает жить на белом свете. Люди умирают, а белый свет – по-прежнему именно белый. Словно всё мироздание твердит человечеству: живи, пока живётся, радуйся каждому дню. Мама – это святое, это страна материнства, это зыбка детства, это доля судьбы, это молитва, жизни оконце, лучистое солнце на всю жизнь, мамочка…

Умерла мамочка десятого декабря, двадцать первый год шёл к концу, родилась же на Рождество Христово в далёком уже тридцать девятом. Сколько вязанок сена, мамочка, ты перетаскала! Сколько всегда долгожданных писем ты землякам доставила! Сколько домов в Братске, Усть-Илимске, Железногорске построено из железобетонных панелей, и это именно и твой труд. А как растила меня долгие годы в холодном бараке! И вот лежишь теперь на погосте, под железным православным крестом.

На фото в платочке улыбаешься. С женою Ирочкой такую фотографию на памятник выбрали. Хотели поначалу взять, когда мама была молодой, но потом решили, что мамочку знали очень многие жители посёлка, и далеко не все знали молодой, потому выбрали недавнюю. И вот улыбается мамочка моя: де, не печалься шибко сынок, значит, так надо. Так говорила мама, и слова её всегда помогали: от любой хвори, сглаза, от всего.

* * *

Двоюродная сестра Лена пережила инфаркт, коронавирус. Долго не могла прийти в себя после смерти моей мамочки. Позвонила ей тётя Дуня из ставшей теперь глухой деревни Леметь, что в Нижегородской области, бывшей Горьковской. Старенькая, плачет, жалеет сестру Настю. А так как человек она глубоко набожный, то приснился ей сон, что Настя, её любимая сестра, ушла.

И вот Лена с моей женою Ириной решили съездить к тёте Дуне, и время-то выбрали – март, вроде ни к селу, ни к городу время. А как, ежели душа саднит?!

В тревожное время мы живём, мягко говоря, а Лена с Ирой в деревню наладились. Решили лететь самолётом, отпуска у них махонькие, выбор невелик.

Братский аэропорт. Мы с Олегом, мужем сестры, провожаем жён в дальнюю дорогу. Ныне сотовые телефоны есть у всех, потому постоянно на связи. Долгая, изматывающая дорога, и вот – звонок. Оказалось, из-за плохой дороги таксисты отказывались везти в деревню, но Лена взмолилась, и один из таксистов, что был помоложе других, согласился. Попали сначала в другую деревню, потом сообразили, что ошиблись. Дороги были расчищены трактором, потому доехали к тёте Дуне нормально.

Постучали. Шаги, скрип половиц, дверь отворилась, и привычные, такие родные слова:

– Жду, жду! Девки, заходите, ну, не околела, слава те, Господи, привелось увидать вас.

Лена тут же обняла родного человека, и вот я уже любуюсь их фото по телефону. В доме зябко, начали топить печь, готовить супишко. А восьмидесятишестилетняя Евдокия сидит на старенькой табуреточке и с дребезжинкой в голосе бает:

– Вы, девки, чаво это плохо одеты приехали? Цай, потепле надо одёжу носить, холодно ишшо. Я вам руно справлю, цай, пенсию полуцаю, а мне одной цаво надо.

Дуня идёт в амбар и притаскивает девкам тёплую одёжу в виде новых телогреек, при этом слегка мотает головой, давая понять, что удивлена:

– И цего в слюде приехали? Цай, околеть можно в вашей одёже, ну-ка, одевайтесь, негодно руно на вас об эту пору.

Оглядев девок, которые были одеты теперь в новые телогрейки советского ещё времени, уже более спокойным голосом, в котором уже не было дребезжинки, сказала:

– Ну вот и гоже, в пору будет теперя. Заболети, я потом цаго скажу? Насти-то уж нет, теперя перед Толиком держать ответ. – При этих словах Евдокия снова присела на табуретку и каким-то совсем другим, отдающим нежитью голосом прошептала:

– Ох, бёда девки. Приснилась мне намедни Настя, а я уж поняла: нет в живых сестрёнки. Николи не пужалась роботы, ух, какой усад с прирезком, а огород? Тонны картошки накапывали, и хоть бы раз пожаловалась. Но после, как допрём до дому к вецеру, гляико, Матушка-Заступница! Наська уж в подпол нырят, запотелу бутылоцку вытянет, ахнет хлебок-другой и боле не станет. Баит, де, с устатку. Похлебам тюрю и валимся спать, помолившись. Чуть захвораю, Настя тут же с Братска едет, пять тысяц километров, а я жалею её до смерти, де, вот сызнова канитель.

Девки слушают. Для Дуняши они девки и есть. Лена уже сама бабушка, мы с Ириной нет – ни дед, ни бабка. Не хотят сыновья жениться, у многих по нынешней жизни такое дело.

Поели втроём супишко, ахнули по глоточку самогонишки, поговорили о жизни. За полдня и ночь поняли девки, что, сколько ни топи печку в избе, всё одно холодно. Лена взяла телефон у того молодого таксиста и теперь позвонила ему, снова взмолясь, чтобы отвёз их в посёлок.

Такси приехало быстро, и девки, доехав до посёлка, что был в пяти километрах, первым делом купили Дуне электрический обогреватель-воздуходув. Когда приехали, включили, сразу выбило пробки. Снова выручил молодой таксист, убавил мощность обогревателя наполовину.

И вот – чудо. Евдокеюшка стоит возле воздуходува, греет руки и твердит:

– О как гоже!

Многие годы звали сёстры Дуню жить в Братск, но Данилины упрямого роду-племени. Дуня говорила: де, помирать буду в родной деревне, и баять на эту тему не хотела.

На следующий день в Дунином дому началась генеральная уборка. Девки подготовились к ней основательно, купив всё необходимое в посёлке. Ира моет специальной современной шваброй потолок в избе, Лена снимает её на телефон и тут же отсылает нам.

Терять матерей всегда трагедия, и эти телефонные фото из родной деревни лечили душу.

Дня три прибирали дом, и вот подустали девки. Евдокия с Леной лежат на тёплой русской печи. Лена почувствовала боль в спине, и Дуня тут же велела ей полежать на печи и сама с ней улеглась. Лежат