Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

– Батя! Нам надо на что-то жить, восстанавливать после такой аварии всегда очень тяжело.

Но, главное, сын и Коля живы.

Скоро у Виктора новая вахта, говорит, что после перенесённого коронавируса чувствует себя намного хуже, чем до болезни. Об этом и по телевизору каждый день твердят. Больно всё это видеть и слышать.

Так и не удалось мне ничего узнать о личной жизни Николая. Думаю, что в пяти его разводах сыграл роль его упрямый характер. Хотя с таким человеком я бы в разведку пошёл.

Вчера, а это двадцать четвёртое марта, рыбаки наши вновь уехали на рыбалку на дяди-Колиной «Ниве». Поймали только на жарёху, но довольны и этим.

Пока дописал рассказ, сын уехал в Якутию на вахту.

Есть на белом свете легендарный сибирский город Братск, живёт в нём простой мужик дядя Коля…

Поле с проседью

На крошечном полотне земли наряду с травой росли полевые цветы. Живу я на белом свете пятьдесят пять лет, а всё чему-то удивляюсь. Хорошо это, ей-богу хорошо.

А всё одно, сколь ни живи, всё одно ничего не поймёшь. Сократ говорил: «Я знаю то, что ничего не знаю, но многие не знают и этого» – удивительно верные слова. Участок этой земли давно заброшен, но граничит с моей дачей. Невольно наблюдал, как растут трава и цветы на этом участке, где люди уже давно не садили картошку. В мае росли одуванчики, в июне – другие растения, и так – до осени. И насчитал я этих разных трав и цветов больше шестидесяти. А это ведь всего шесть соток земли!

Из этих шестидесяти наименований я знал только несколько: полынь, колокольчик, жарок – вот и все мои познания. А наши предки помнили по именам многие растения, моя незабвенная бабушка Татьяна Ивановна Куванова без всякого образования прекрасно знала все травы. Да разве только травы?! Она, сердешная, как и все деревенские люди, ведала полный уклад деревенской жизни, а это без всякого преувеличения – великие познания выживания на земле. Отключи тепло, свет, воду в городе – это станет настоящей катастрофой! В деревне же не почувствуешь эту самую катастрофу. Пишу эти строки и думаю о сибирском писателе Анатолии Григорьевиче Байбородине, да я и приведу выдержку из его выступления у нас в Братске:

«Раньше была добрая традиция домашнего чтения. Читались не только стихи, но и проза. Это объединяло людей. Я родился в крестьянской семье. Были в нашей деревне охотники, скотоводы, рыбаки, ведь природа-то состояла из лесостепей – спасали рыбой наш народ многочисленные озёра (их было тридцать), добывалось в них рыбы, как с половины Байкала. Понятие крестьянский мир – это целая цивилизация, мир очень сложный, непостижимый. Наши великие русские писатели В. Белов, В. Распутин лишь прикоснулись к этой крестьянской цивилизации – и уже стали Великими. Непостижимо трудно об этом говорить. Если какой-нибудь гениальный, выдающийся художник напишет замечательную картину, на которой будет изображён ангарский закат или рассвет, то именно закат и рассвет будут намного гениальнее его картины. Это русская многовековая природа, она непостижима. Вдумайтесь: девяносто процентов живущих в России – раньше были крестьянами. Когда раньше говорили о народе, всегда имели в виду именно крестьянина. В советское время во многом чурались этого слова, крестьяне назывались колхозниками. Бабушка моя, когда расписывалась в ведомости, ставила крестик, была безграмотной, и мне, маленькому, казалось, что фамилия у неё – Крест. Но у неё в сознании были отзвуки вселенского крестьянского знания, она знала небосвод, звёзды. По звёздам она знала множество примет, ведала всякую травинку, былинку. Это академику надо было много и долго учиться всему этому, а бабушка моя всё это природное знала, была мудрее академика, хоть и не ведала книжной грамоты. В те времена крестьяне боялись книжной грамотности. Душа – она как чистый лист: или туда впишутся Божьи глаголы, или суетные порочные письмена… Я был тогда маленьким, а родные мои, хоть и были неграмотные, всегда с огромным вниманием слушали по радио спектакли. Радио было в виде тарелки, старенькое, вещали, например, «Тихий Дон» М.А. Шолохова, так казалось, все жители села в это время у приёмника – живое слово шло. В девятнадцатом веке было искусство дворянское, двадцатый всё же – искусство народное».

Вспомнив дорогого душе земляка, гляжу на удивительное разнотравье в который раз, невольно дивлюсь: окрест, в нескольких шагах от дачи, красавец сибирский лес, в нём полно разных птиц. У жены хорошее зрение, и она то и дело говорит мне, как выглядит та или иная птичка: «Ой! Гляди, Толик! Вон с красным гребешком, ой, а эта – с красной грудкой, ой, а у этой оперение и красное, и голубое, и синее с сереньким». Глядел на жену в очках с огромными линзами, и было просто хорошо… Но для себя отметил, что почему-то среди множества разных птиц главенствуют вороны…

В лесу кто-то издаёт звуки, похожие на мяуканье. Жена говорит: «Может, кошка?» Я отвечаю: «Может, и кошка, а может, рысь». Смеёмся, но в лес идти не решаемся: уйма клещей, да и на даче, как и во все времена, полно работы.

* * *

Пять утра. Слышим с женою: кто-то ходит по крыше. Прямо в трусах и майке выхожу на улицу, а кого стесняться – катастрофически мало наша Сибирь населена людьми, да после окаянных девяностых тут и объяснять ничего не надобно.

Утро. Июньское солнышко всходит за лесом, его не видно, но оно вскоре осветит всё вокруг: и грядки, и картоху с капустой, и кабачки с тыквой, и смородину, сливу, яблоньки, щавель, клубничку. Все ждут тебя, ненаглядное сибирское солнышко, ты уж всходи, а мы не позволим крокодилу из сказки тебя проглотить. Нам ныне без дачи туго выжить, потому – грей нас. Клубничку ранним утром взялись кушать птички, но сын заказал какой-то сорт, и мы посадили гряду в другом месте. Выросла крупная, красивая, словно в сказке, клубника, и вот на этом новом месте не трогают птички клубнику, а на старом – клюют. Клюйте, родимые, надобно делиться с живым миром, божиим миром. На огороде всё полито и ждёт, родимое свет солнышко, твоего тепла.

Но чтобы всё было полито, шибко туго пришлось другу моего старшего сына Виктора, Михаилу Зелепухину. Прямо из Ангары качает старый двигатель воду в наш кооператив, берег крут и