Час тьмы - Барбара Эрскин

Ральфом, – ответила Рейчел. На лице у нее выделялись полоски от слез, прочертивших дорожки на слое пудры. – Он велел нанять для тебя управляющего, чтобы, когда ты придешь в чувство и оставишь этого ужасного человека, могла вернуться и взять хозяйство в свои руки. Пожалуйста, дорогая, возвращайся домой. – Глаза у нее снова наполнились слезами.

Эви, конечно, не могла вернуться. Поначалу она почти с восторгом думала о том, чтобы остаться здесь, отменить такси на станцию, позвонить Эдди и сообщить ему, что она уходит от него навсегда. Отец умер, и у Эдди больше нет власти над ним. Но потом она вспомнила про Джорджа. Хотя внешне он был точной копией Эдди, в остальных отношениях нисколько на него не походил. Это был нежный, чувствительный ребенок, который легко обижался на отцовские окрики, прятался от Эдди по углам и повсюду ходил за Эви, глядя на нее с обожанием. Как его бросить? Эви со вздохом поцеловала мать и пообещала, что подыщет для фермы управляющего через местного агента, а сама приедет на лето.

Как бы то ни было, поначалу семья устроилась в Хэмпстеде относительно благополучно. Мальчики пошли в школу неподалеку, а Эви нарисовала серию работ с изображением лесопарка, которые были выставлены и получили большое одобрение. Неприятности начались после третьей выгодно проданной картины.

– Это мои деньги, Эдди, я имею право их получить. – Художница нашла на столе чековую книжку.

Муж выхватил у нее счета, бросил в ящик стола и запер на замок.

– К тебе это не имеет никакого отношения.

– Имеет. Там ясно сказано, что продана моя картина с изображением дома Китса. – Эви сжала кулаки. – Хватит наживаться на моем труде. Ты прикарманиваешь мои деньги много лет, Эдди, и этому надо положить конец.

Он засмеялся.

– Вот уж вряд ли. Чтобы ты знала, все доходы от своих полотен ты передала мне как агенту. У меня есть документ, если ты мне не веришь. Твоя работа, милочка, – писать для меня картины. Взамен я даю тебе крышу над головой, кормлю тебя и забочусь о твоем отродье.

Она побелела.

– Когда это я подписала такую бумагу?

– Двадцатого сентября сорокового года, в тот день, когда получила первое задание от Комитета военных художников.

– Но я подписывала договор с официальной организацией. – Художница в ужасе смотрела на мужа.

– Если хорошо вспомнишь, ты подписала два документа и от радости ни один не прочла.

– Мне было всего девятнадцать лет.

– Думаю, ты обнаружишь, что это достаточно сознательный возраст. – Он подошел к камину и взял лежавшую там трубку. – У нас хороший дом, Эви, и два сына. Не раскачивай лодку. – Он вынул из кармана бумажник, достал из пачки денег две пятидесятифунтовые банкноты и вручил их жене: – Вот. Купи себе что-нибудь красивое. Ты права: ты усердно работала и заслуживаешь награды.

Едва сдерживая ярость, Эви выхватила купюры, разорвала их пополам и, бросив к ногам Эдди, вылетела из комнаты.

Вторник, 17 сентября, раннее утро

На дне последней отсыревшей коробки, которую она привезла из Роузбэнка, Люси обнаружила еще одну записную книжку. Когда исследовательница нетерпеливо высвободила ее из-под бумаг с пятнами плесени и осторожно открыла, это оказался еще один дневник. Почерк Эви был убористым, менее размашистым, чем раньше, но раскрывал поразительные подробности ее ежедневной жизни с двумя сыновьями на протяжении нескольких месяцев. А дальше Люси ждал сюрприз.

Июль 1953 года

– Эви! – пронзительно кричала мать в телефонную трубку. – Ты меня слышишь? Знаешь, я видела Ральфа!

Эви так и села, сердце ушло в пятки.

– Мама…

– Молчи, и так знаю, что ты скажешь. Но я действительно его видела. Я шла по двору, а он пролетел у меня над головой. Я стояла и смотрела в небо. Уверена, что это был самолет Ральфа. Я ему помахала… – Она помолчала. – Думаешь, там был кто-то другой, да?

– Мама, ты сама прекрасно понимаешь: это не мог быть Ральф. – Эви пыталась не повышать голоса.

По крайней мере, на сей раз речь шла про самолет. В прошлый раз Рейчел позвонила посреди ночи, потому что ей померещилось, будто она увидела сына на кухне. «Он стоял там и смотрел прямо на меня, Эви, и улыбался своей чудесной улыбкой. Протянул руку и потом…» – тут она разразилась слезами.

– Мама, хочешь, я приеду тебя навестить? Впереди длинные выходные. Я могу привезти мальчиков на несколько дней. Тебе ведь нравится, когда они приезжают, правда?

Она подождала неизбежной неуверенной паузы и обычной отговорки, затем Рейчел, как всегда, попросила:

– Не надо привозить Джорджа, дорогая. Это не его дом, ему здесь плохо.

– Он любит ферму, мама, и тебе это известно.

Обычно, если Эви проявляла настойчивость, ей удавалось добиться своего. Мать делала попытки настоять, но Эви отказывалась ехать без мальчика, которого считала своим младшим сыном. Она всегда относилась к нему как к своему ребенку, любила его самоотверженно и безусловно, не меньше, чем Джонни. Конечно, брать малыша с собой на ферму было рискованно: мать могла рассказать Джорджу, что он приемный, но пока обходилось без этого, и мальчики, приезжая в Бокс-Вуд, обычно бегали во дворе и почти не показывались в доме. Рейчел не делала между ними различия, беспрерывно пекла для внуков кексы и печенье и, как предполагала Эви, забывала о своих сомнениях от радости, что дом снова полнится жизнью.

Как и ожидала Эвелин, Эдди не проявлял ни малейшего интереса к тому, куда они ездят и сколько отсутствуют. У Эви теперь была своя машина, «форд-попьюлар» – единственная модель, которую она смогла себе позволить. Эдди нехотя выделил супруге крошечную сумму, отпустив едкое замечание по поводу женщин за рулем, но в целом возражений не имел, так что Эви помалкивала и наслаждалась обретенной свободой.

Одним прекрасным утром она собрала чемоданы, посадила обоих сыновей на заднее сиденье и укатила из города. Кроме одежды, она тайком прихватила набор красок и альбомы с эскизами. Ее старый мольберт все еще стоял на чердаке фермы в прежней мастерской. Там, в месте, которое она все еще считала родным домом, она могла рисовать в свое удовольствие и прятать от Эдди те картины, которые того стоили. Или продавать их. Когда после войны художница наконец познакомилась с Дэвидом Фуллером, они стали хорошими друзьями. Торговец без слов понял, что сделки, которые он заключает с Эвелин, никого не касаются. Эви обожала Дэвида, его жену и их галерею и всегда навещала пожилую пару, когда приезжала на ферму Бокс-Вуд. Супруги угощали ее кексом и сплетнями из Чичестера, а при прощании Дэвид иногда, подмигивая, совал ей конверт