Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

направилась к Бибинур-апа, коротко рассказала ей о состоянии Талии, о её, возможно, последнем желании. Бибинур без лишних слов собралась, и обе они пошли в интернат.

В первые минуты Акназар и слышать не хотел о том, чтобы пойти к матери, думал, что его хотят вернуть домой. Он твердил:

– Всё равно не буду жить у неё!

– Да ты и не останешься там, Акназар. Мать сильно больна, хочет видеть тебя.

– Я не нужен ей, она же всегда гнала меня из дома.

– Теперь не время поминать старое, Акназар. Ты уже взрослый, должен понять…

Наконец мальчик уступил уговорам. Втроём вышли на улицу. Странно – повсюду сияет солнце, торжествует жизнь, и в это же время доживает последние минуты Талия. Об этом думали и Гаухар, и Бибинур-апа. Только Акназар ещё не вполне понимал, что происходит, ему ведь не сказали, насколько плоха мать. Он идёт к ней лишь потому, что просят учительницы.

Перед тем, как войти в дом, Гаухар взяла Акназара за руку. Мальчик нелюдимо озирался. Проследовали в маленькую полутёмную комнатушку. Талия по-прежнему лежала с закрытыми глазами. Но когда послышались шаги, у неё дрогнули ресницы.

– Сынок…

Гаухар подвела мальчика к матери.

– Талия, – обратилась Бибинур-апа, – вот и Акназар пришёл. Ты хотела видеть его. Он здесь, рядом…

Акназар смотрел на мать удивлённо и всё ещё несколько отчуждённо: неужели это она… его мать, которую он привык видеть совсем другой?

– Акназар? Где он?.. – прошептала Талия и слегка повела рукой, из глаз её выкатились две слезы, застыли на худых щеках.

Уступив молчаливым взглядам учителей, Акназар взял руку матери и, наверно, сам не отдавая себе отчёта, опустился на колени перед кроватью. Талия уже не открывала глаза, только участилось её дыхание. Потом оно замедлилось. Вскоре совсем замерло.

Бибинур-апа взглянула на Гаухар.

– Нам здесь больше нечего делать.

– А он? – Гаухар кивнула на Акназара, всё ещё стоявшего на коленях перед кроватью.

– Акназар, – позвала Бибинур-апа, – пойдёшь в интернат или побудешь здесь?

– Побуду, – сказал Акназар.

Старуха соседка поднесла ладони к своим шевелившимся губам, – должно быть, шептала молитву.

13

В первомайские праздники погода в Зелёном Береге установилась отличная. Ни старому, ни малому не сиделось дома. Дедушка Хайбуш приехал навестить внука Агзама. Бабай в тёплом бешмете, на голове белая войлочная шляпа, на ногах валенки с резиновыми галошами. Агзам сейчас же повёл его к тётушке Забире. Опершись на суковатую палку, старец долго смотрел на избу тётушки Забиры, наконец молвил:

– Здесь всё ещё живут в таких домишках?

Трудно понять, осуждающе он сказал или просто удивился жалкому жилищу, смолоду хорошо знакомому, но давно не виданному и теперь уже полузабытому.

Гаухар обеими руками поздоровалась со стариком.

– Как поживаете, Хайбуш-бабай? Проходите в дом. Вам, должно быть, слишком жарко стоять на солнцепёке.

Агзам взял деда под руку, повёл в дом. Ещё в сенях гостей радушно встретила тётушка Забира.

Хайбуш-бабай, погладив тонкие усы и маленькую бородку, с молитвой переступил порог, улыбнулся хозяйке:

– Говоришь, Забирой зовут тебя? Знаешь, Забира, ты попроще обходись со мной, хвастаться мне уж нечем. Вот лет двадцать-тридцать тому назад бабай был ещё в силе. Ого, меня сам Стахеев, бывало, не знал, куда усадить! Вы, молодёжь, наверно, понятия не имеете, кто такой Стахеев? Был на Каме такой миллионер! В Елабуге жил. Отличные каменные палаты стояли у него на берегу реки. К нему стекался хлеб со всего Прикамья, да ещё и с Вятки, и с Белой, и с Волги. Я был у него всего лишь крючником, но этот гордый бай протягивал мне руку. Чуял, шельма, какая у меня сила…

Агзам поправил деда:

– Купец Стахеев жил не двадцать-тридцать лет тому назад, а до революции.

– Разве я говорю – не жил? Конечно, жил. Ты, Агзаметдин, многого не знаешь. Небось видел когда-нибудь Чёртово городище под Елабугой? Вот диво! Это тебе не купец Стахеев. Говорят, черти хотели построить городище за одну ночь. Если б не запели петухи, обязательно достроили бы. Да вот закричал сперва один петух…

Но тут Гаухар пригласила гостей к столу, а тётушка Забира принесла из кухни горячие перемячи.

– Тётушка Забира, – напомнила Гаухар, – у нас, кажется, и катык[18] есть?

– Как не быть, Гаухар! Я опустила его в погреб, чтобы охладился немного. Сейчас принесу.

Между тем Хайбуш-бабай уже снял бешмет и войлочную шляпу. Под шляпой у него оказалась тюбетейка, а под бешметом меховая безрукавка.

– Хотя снаружи изба эта не моложе меня, – говорил он, пока раздевался, – но внутри-то у неё, оказывается, тепло.

– Ладно, дедушка, не увлекайтесь разговором, отведайте наших перемячей. Вот и катык на столе.

– Спасибо, Забира, спасибо за катык! Вот увидел я вторую свою невестку – Гаухар, на душе стало спокойней. Сама знаешь, старый человек из-за ерунды беспокоится…

– Не надо беспокоиться, Хайбуш-бабай, со мной ничего плохого не могло случиться.

– Так-то оно так, невестка Гаухар, да ведь сердцу не прикажешь. То, что смолоду и в голову не западёт, в старости к земле гнёт… Перемячи у вас больно хороши. Нельзя ли ещё парочку? Вот чудно!

– Ешьте досыта, дедушка, – угощала Гаухар. – Потом и чай с большей охотой попьёте. Ты что, Агзам, зря время теряешь? И не разговариваешь, и не ешь.

Он добродушно усмехнулся.

– Я хочу, чтобы такого времени было потеряно побольше. Мне очень хорошо сейчас, Гаухар. А разговоры и еда никуда не денутся.

У Гаухар зарделось лицо. Чтобы не выдать себя, она пыталась отговориться шуткой:

– Такие гости очень выгодны, тётушка Забира: смотрите-ка, не ест, не пьёт – и всё же доволен. Удивительно!

Старик Хайбуш после стакана чаю задремал прямо за столом. Тётушка Забира подложила ему под спину одну подушку, под голову другую, и он, откинувшись к стене, заснул по-настоящему.

– Дитя, совсем дитя, – прошептала Забира. – Спит и сон видит.

– Может, и ты вздремнёшь? – подзадорила Агзама Гаухар. – Чего усмехаешься?

Втроём они ещё долго вели вполголоса медлительную беседу о всяких житейских мелочах. Может быть, кто-нибудь со стороны и осудил бы их за это слишком неторопливое столование, но для Агзама и Гаухар оно очень много значило. Дед во всеуслышание дважды назвал Гаухар невесткой. Агзам, по-видимому, счёл это уместным. Гаухар хоть краснела каждый раз, но помалкивала. Оба остались довольны собой. Чего ещё желать?

Наконец дед проснулся. К этому времени тётушка Забира заварила свежий чай. Когда ещё один самовар был опорожнён, гости, горячо поблагодарив хозяев, поднялись из-за стола.

Гаухар и тётушка Забира проводили их до ворот. Во дворе Агзам сказал Гаухар, что утром