Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

– Больше не убегай!

Разумеется, мне не понравился этот жест и глумливый тон, но конечный смысл всего настиг меня позже, спустя несколько часов в нашем «рафе» по дороге домой.

События запомнились мутно, словно я наблюдал за ними сквозь полиэтиленовый пакет. Наблюдатели унесли наших мёртвых товарищей. Мы же погрузили лежачих раненых в автобус – остальные дошли сами – и развезли по больницам, сопроводив необходимыми легендами, объясняющими все эти переломы, порезы, ушибы, сломанные носы и выбитые зубы.

Доброволец от Буркина, один колонтаец и Гриша Вырин сразу попали на операционный стол. У двоих были тяжёлые черепно-мозговые травмы, у Вырина – позвоночник. Луцис вроде отделался лёгким сотрясением мозга. Там же, в травматологическом отделении, остался и Сухарев с довольно сложным переломом руки, и Анна Возглякова с трещиной в ключице.

Маргарита Тихоновна категорически отказалась от врачей, заявив, что рана её хоть и выглядит плохо, но по сути пустячная. Спорить с ней не представлялось возможным.

Я спросил, как сообщить родственникам Пал Палыча, Ларионова и Провоторова о смерти близких. Ответ Маргариты Тихоновны пролил свет на контингент читален – семейные там были скорее исключением, чем правилом. Пал Палыч и Ларионов жили холостяками, Провоторов вырос без родителей, его воспитала бабушка, которая давно умерла. Получалось, горевать о погибших было некому, кроме своих читателей.

Колонтайские товарищи собирались возвращаться, и мы пересели из автобуса в наш «раф», ещё раз поблагодарив за помощь. Говорила Маргарита Тихоновна, а мы в такт кивали. Их старший хмуро ответил: «Долг платежом красен».

Лица Вероники и Светланы были спокойными и, я бы сказал, одухотворёнными. Я думал сказать им слова утешения, но не нашёл подходящих. Возгляковы простились с нами и уехали на мотоцикле сразу после колонтайцев.

Бодрился носатый Гаршенин, глядя на свежие гипсовые культи, и часто повторял: «На мне заживёт, как на собаке…»

Его временно поселили на квартире у Маргариты Тихоновны. Затем мы развезли по домам Иевлева и Кручину и уже вшестером поехали ко мне.

Тянулся прежний разговор. Марат Андреевич утверждал:

– Не исключено, что мы пару-тройку шульгинских орлов кокнули.

– Точно! – соглашался Тимофей Степанович. – Там весьма настырные ребята попадались, крепко рубились. Наверняка Ковров остановил сатисфакцию, потому что только его бойцы и остались.

– А это означает лишь одно, – заключил Марат Андреевич: – мы нажили себе серьёзных врагов…

Я переживал, что широнинцы косвенно винят меня в ранении Вырина. Жаркие слова Маргариты Тихоновны показали, насколько я ошибался: «Алексей, даже не думайте об этом! Как вам вообще подобное в голову пришло!».

Меня долго наперебой расхваливали, хотя, я думаю, все прекрасно понимали, что мой «подвиг» обусловлен не храбростью, а случаем.

– Я так за вас испугалась, – взволнованно говорила Маргарита Тихоновна, – когда увидела, что этот Марченко к вам прорвался… У меня сердце обмерло, я бы не пережила, если бы с вами что-то случилось!

– Ещё чего! – отвечал ей Оглоблин. – Алексей-то у нас герой! Вон как звезданул Книгой!

– Да, настоящий молодец, – подхватила и Таня.

– Я же говорил, родство не пропьёшь! – радостно восклицал Тимофей Степанович.

– Хорошо, что всё обошлось и вы не растерялись, – кивал Марат Андреевич.

Потом восторги утихли, мы ехали молча. Начался пасмурный понедельник, на лобовое стекло сеял редкий дождь, и скрипучие «дворники», похожие на сдвоенный метроном, размазывали капли.

И вот тогда совсем по-другому вспомнился палец наблюдателя Коврова. Я с нахлынувшим отчаянием осознал, что именно этот мерно кивающий, как метроном, палец и был самым страшным из произошедшего со мной за последние дни. С него начинался ритм нового мира, из которого, по всей видимости, выскочить можно было только в мир потусторонний, причём через весьма болезненные двери. За ночь из свидетеля я превратился в полноправного соучастника бойни. Меня повязали кровью. И за неё в своё время ещё будет предъявлен счёт. «Никуда не убежишь» – вот о чём предупреждал тот палец…

За моей спиной вдруг тихонько заплакала Таня Мирошникова. Шумно высморкался Тимофей Степанович, тяжело вздохнул Фёдор Оглоблин, потерявший друга и тёзку «наоборот» – Ларионова. Украдкой поднесла платок к здоровому глазу Маргарита Тихоновна.

Марат Андреевич потёр ладонями виски, подняв дыбом волосы.

– Действие Терпения кончилось, – с горькой улыбкой пояснил он. – Наступили живые человеческие эмоции. Ничего не поделаешь, будем горевать…

Слава богу, никто не догадывался, что я скорблю о себе, а не о погибших.

Дома

Вечером состоялась очередная неприятная беседа с Маргаритой Тихоновной. Под конец я снова взвинтил себя до орущего шёпота. Нервы у меня за минувшие сутки сдали. Полдня я раз за разом прогонял в памяти минувшие события, отполировав их до идеально круглого состояния ужаса. Весь жуткий враждебный мир отражался только в этой выпуклой искажённой перспективе.

Я всё просил отпустить меня, Маргарита Тихоновна терпеливо напоминала о нашей прежней договорённости, из которой я не выполнил половину – Книга Памяти осталась непрочитанной.

Я доказывал, что никакая Книга не изменит моего решения. Маргарита Тихоновна кротко улыбалась, заверяя, что сама судьба выбрала меня библиотекарем.

– Маргарита Тихоновна, я ведь совсем не готов заменить вам дядю Максима. Я самый обыкновенный человек, не отличающийся ни особой силой, ни отвагой. У вас сложившийся коллектив, выберите сами нового библиотекаря… – Я взывал к логике, льстил: – А почему бы вам, Маргарита Тихоновна, не взять широнинскую читальню в свои руки? Вы превосходный руководитель, вас уважают. Вы – самый подходящий кандидат на дядину должность, – сбивчиво уговаривал я, потирая липкие ладони. – Если бы дядя Максим мог высказать своё мнение, он наверняка предпочёл бы вас.

– Не получится, мой мальчик. Я скоро умру… – развеяла мои надежды Маргарита Тихоновна. – Рак груди, и не делай так неумело сочувственное лицо. У меня в запасе полгода, от силы год. Самые оптимистические прогнозы…

Я хотел было сказать: пусть она становится библиотекарем на полгода, а потом широнинцы сами выберут другого, того же литейщика Кручину или травматолога Дежнёва, – но мне вдруг показалось, что это прозвучит слишком цинично. Я промолчал и тоскливо уставился в окно, глядя на тянущуюся белую царапину, точно когтем оставленную в небе самолётом.

– Широнинская читальня – это моя боль, – продолжала между тем Маргарита Тихоновна. – Пока жил Максим Данилович, проблемы не существовало. Со мной тоже всё было ясно, я бы до конца служила читальне, а когда пришёл бы срок, ушла… Мне очень хотелось найти достойную замену. Я чувствую, что ты будешь настоящим библиотекарем, таким, как твой дядя. Давай вначале ты прочтёшь Книгу…

Покружив вокруг да около, мы возвращались на исходные позиции. Маргарита Тихоновна пресекла моё нытьё, сказав, что в данный момент путешествие на Украину небезопасно, многие силы заинтересованы поквитаться за гореловского Марченко, и будет лучше, если я останусь здесь под охраной наших читателей.

Она определённо знала, на какую болевую точку надавить. Я сразу затих, вспомнив, что это не