Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

его. Что-то подсказывало, что старик всё-таки переживает не сердечный припадок. Постепенно хрипы стали глуше и сменились нормальным дыханием. Глаза тоже унялись, и из-под век просочилось несколько бледных слезинок. Тимофей Степанович втянул воздух носом, заворочался. Чтобы не смущать его, я поспешил покинуть комнату.

После чтения Тимофей Степанович долго умывался и лишь потом зашёл ко мне в гостиную. Сложно описать перемену, произошедшую с ним. Странная эмоция, совсем не похожая на счастье или удовлетворение, осветила его лицо. В этом мимическом сиянии была смесь неброского светлого восторга и гордой надежды. Нечто подобное умели изображать актёры в старых советских фильмах, когда смотрели в индустриальную даль.

– Есть смысл, Алексей! – он сверкнул зрачками. – И гибель не напрасна!

Мне его слова показались безумными.

– Может, приляжете, Тимофей Степанович? – спросил я.

– Какое там, – он возбуждённо потёр ладони, – я теперь всю ночь спать не буду. А ты отдыхай! Набирайся сил…

Он действительно до утра не сомкнул глаз, лил на кухне воду, звенел чашками, ходил по коридору, напевая: «Нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака…»

Рассветная дрёма искажала слова, я навязчиво прислушивался, не понимая, откуда в песне взялось «пламя душистое», которое я бессильно рифмовал с «полотенце пушистое», и накрывался подушкой.

– «Пламя души своей, – тянул Тимофей Степанович, – знамя страны своей мы пронесём через миры и века…»

А утром в дверь позвонили. Пришли Таня и Марат Андреевич. Исполняя данное вчера обещание, они накупили еды. Таня расторопно выгружала сумки. Что-то приглушённо говорил Марат Андреевич, а старик оживлённо приветствовал каждый ложащийся на стол продукт по имени: «кура», «колбаса», «лук», «картошка», «огурчики», «сметанка» – так, что я, ещё не вставая, ознакомился с содержимым холодильника. Тимофей Степанович громко одобрил всю снедь, простился, оставив меня на Таню Мирошникову. Марат Андреевич заскочил только на десять минут, чтобы помочь с сумками. Потом он убегал в клинику.

На балконе отчаянно звенели воробьи. Между шторами синели яркие проблески неба. Я и раньше замечал, что на солнечном свету во мне начинаются целительные процессы, и вечерняя депрессия, подвергшаяся фотосинтезу, частично улетучилась. Где-то у соседей плеснуло радостным баритоном радио: «А-апять от меня сбежала последняя электричка, и я па шпалам, а-апять па шпалам иду-у-у-у…».

Я поднялся с дивана, с третьей попытки влез в штаны. На кухне Марат Андреевич, сидя за столом, листал «Аргументы и факты». Таня, бросив обескровленную курицу на плоскую деревянную плаху, уже подступалась к тушке с ножом.

– Проснулись, Алексей Владимирович! – Таня старательно улыбнулась. Выглядела она измученной и постаревшей. На щеке у неё лиловел тщательно запудренный отёк.

– Надеюсь, это не мы вас разбудили, – Марат Андреевич отложил газету. – Как самочувствие, Алексей?

– До сих пор позавчерашнее в голове не укладывается… – хмуро сообщил я.

Таня на миг замерла, дрогнула плечами, всхлипнула и быстро поднесла к глазам руку в попытке удержать набежавшие слёзы. На миг ей показалось, что она справилась с эмоциями. Таня снова склонилась над разделочной доской, но, покачав головой, извинилась и быстро вышла из кухни. В ванной зашумел водой умывальник.

Мне сделалось неловко, что моя малодушная привычка открыто сообщать о своих проблемах расстроила Таню. В конце концов, это она и остальные широнинцы лишились четырёх близких им людей.

Таня вернулась, промытые глаза были розовыми от недавних слёз. Вода смыла пудру, и ушиб на скуле окрасился сливовой синевой.

Я ещё не понимал, как исправить ошибку, и сказал, чтобы не молчать:

– Таня, не называйте меня, пожалуйста, по отчеству. И на «вы» тоже совершенно не обязательно. Просто Алексей или Лёша…

– Тут я с вами не согласен, – деликатно вмешался Марат Андреевич. – Субординация – она очень предохраняет отношения и на качество дружбы совершенно не влияет. Обращение на «вы» – не дистанция, а бережное отношение к собеседнику, если хотите, резиновые перчатки – чтобы не занести инфекцию в дружбу… Вы не согласны?

– Целую философию развели, Марат Андреевич, – Таня, забыв о слезах, шутливо нахмурилась. – Давайте и вашим, и нашим. Алексей… вы как больше куру любите: табака или…

– Таня, вы знаете, я ненавижу курицу.

Она явно расстроилась:

– Не любите? – и беспомощно глянула на Марата Андреевича, словно искала у него поддержки. – Почему? Это же вкусно…

– Тошнит от одного запаха…

Таня жалобно взмолилась:

– А я так приготовлю, что курицей пахнуть не будет. С чесноком замариную!

– Алексей, вообразите, что это не курица, а, скажем, голова жирафа, – пришёл на помощь Тане Марат Андреевич. – Экзотическая африканская говядина. Видите, тут рожки, рот… Смотрите, как похоже…

Таня рассмеялась, и я вслед за Маратом Андреевичем тоже улыбнулся – впервые за три дня.

Уже спустя несколько месяцев я поделился этими трогательными воспоминаниями с Луцисом, сказав, что тогдашнее моё состояние напоминало мне мотивы культа Тескатлипоки, когда жертва, избранная жрецами как земное воплощение бога, окружалась царскими почестями, а потом обрекалась на заклание.

Денис воспринял это заявление серьёзно и даже чуть обиделся за себя в том времени и за широнинцев:

– Может, наше отношение к тебе и было похоже на индейские мистерии, но только с той разницей, что в конечном итоге жрецы принесли бы в жертву себя, а не воплощённого бога.

Таня

Ещё в детстве я представил себе человеческий век подобием годового круговорота и разделил его на месяцы. Январь был белым пелёночным младенчеством, февраль – ранним детством с его примороженным медленным временем. С марта по апрель длилась школа, институтская учеба условно приходилась на май. В свои двадцать семь неожиданно с горьким изумлением я заметил, что подходит к концу июнь моей жизни…

Как никого другого мне всегда бывало жаль «женщин августа». За их угасающий зной, за всё ещё лакомую переспелость, за эту курортность, близящуюся к концу. Уже приготовлены билеты на поезд, день, другой, и придёт пора сложить зонтик, одеться и покинуть пляж зрелости, чтоб отъехать в сентябрь пятидесятилетних, оттуда в октябрь пенсии и дальше прямой дорогой в бесконечную зиму, в саван и могилу декабря, принимающего всех в свою старческую группу «от восьмидесяти и выше»…

Таня Мирошникова была типичной «женщиной августа». В тот вторник я увидел её совсем другой, не в маскировочном грубом костюме дачницы и не в боевом снаряжении. Она надела платье персикового цвета: жёлтое с оранжевым – тёплые августовские краски. Стройная худенькая женщина с чудесными глазами: при ярком свете голубыми, в пасмурную погоду серыми. Тане очень шли распущенные волосы, а если она собирала их в хвост, то в лице её проступало что-то трогательно мартышечье. Сколько ей было лет? Наверное, сорок… На выпуклом лбу уже проступили две параллельных морщины, тонкие и глубокие, словно линии судьбы. Трогательно смотрелись на чуть увядшей шее бусы – крупные белые драже фальшивого жемчуга.

Таня была учительницей, преподавала в школе физкультуру. Окончила она педагогический институт. Спортивная карьера Тани