Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

был на учёте в детской комнате милиции и не загремел на «малолетку» исключительно благодаря тому, что местный участковый приходился его матери каким-то дальним родственником.

Тюрьма настигла Сухарева после армии. Сел он на два года за хулиганство. По счастью, в колонии его пути пересеклись с читателем Павлом Егоровым.

Сухарев вышел на свободу, первый месяц беспутничал, но, словно по волшебству, образумился. Разумеется, его перевоспитала не тюремно-исправительная система. Егоров, освободившийся раньше, успел принять участие в невербинской битве и, когда обновлённая широнинская читальня активно набирала новых членов, вспомнил о Сухареве, нашёл его, и широнинцы обрели верного товарища.

В тот рекрутский набор начала девяносто седьмого года попали Гриша Вырин и уже покойный Вадик Провоторов…

Семья Вырина происходила из древнего рода староверов. Хоть последние два поколения не имели отношения к религии, Гриша оказался генетически предрасположен к жизни в закрытом обществе, к тайне и избранности.

Вырин оклемался в рекордно быстрые сроки. За неделю отёк сошёл, и Гриша снова смог двигаться, ожидая, когда срастутся трещины в позвонках. Врачи успокоили нас, сказав, что Гриша легко отделался и через месяца полтора будет на ногах.

Я частенько навещал его в больнице. В одном из разговоров выяснилось, что в институтские годы Гриша состоял в кавээновской команде.

– Была такая песня Анны Герман «Надежда». Я сочинил переделку на тему олигархов… – ещё слабым, но чистым голосом Вырин напел:

– Скрипнули протяжно тормозаВозле дорогого магазина.Грустные еврейские глазаДали мне совет из лимузина:«Надо только выучиться лгать,Надо стать отпетым пидарасом,Чтоб порой от жизни получатьРябчика под сладким ананасом».

– Наш капитан забраковал – дескать, слишком грубо… – Гриша кисло усмехнулся. – Алексей, а вот ты взял бы эту переделку? Я имею в виду, когда капитаном был? – неожиданно с какой-то болезненной надеждой спросил он.

Я бы эту песню тоже отверг, и не в «отпетых пидарасах» дело, хотя и в них тоже, особенно в роковом тандеме с еврейскими глазами, дающими неприличные советы. Но что стоили моя правда и двуличная мораль студенческих балаганов? Я помнил, как Вырин, не раздумывая, отдал мне свою защитную куртку, и знаю, что так же, не раздумывая, он отдал бы жизнь за меня и за нашу читальню. Поэтому я сказал:

– Конечно, взял бы! Замечательная пародия. У вас в команде просто капитан был без чувства юмора.

– Спасибо, Алексей, – Вырин счастливо улыбнулся и пожал мне руку.

Денис Луцис был настоящим аксакалом громовского мира, читателем с десятилетним стажем. Крошечная самарская читальня, из которой он вышел, была по сути семейным подрядом. Обрусевшие прибалты Луцисы – родители Дениса и ближайшие родственники, общим числом одиннадцать человек, – владели Книгой Памяти. Тихое благополучие оборвалось с похищением Книги и гибелью стариков. Родители и дядья Луциса пали в невербинской битве. Сам Денис, хоть и пережил схватку, сделался в одночасье круглым сиротой. Домой он решил не возвращаться. Оставшиеся в живых двоюродные сёстры и тётка прибились к новой самарской библиотеке. Денис же сдружился с широнинцами. Тяжёлая утрата не раздавила его. Он закончил исторический факультет университета и преподавал в автодорожном техникуме.

Человеком он был сложным, любое неловко сказанное слово больно ранило его. Причём Луцис обычно не подавал вида, предпочитая носить обиды в себе. Я быстро научился распознавать это состояние. Если Луцис вдруг становился болезненно педантичным, нарочито вежливым, а при разговоре поглядывал несколько в сторону, было ясно: Денис чем-то до глубины души оскорблён. Впрочем, стоило лишь спросить, что произошло, как он сразу открывался и со скрупулёзной горечью сообщал, что же, собственно, его задело. К примеру, Луцис встречался со Светланой Возгляковой, но непонятно почему делал из этого страшную тайну, хотя все знали об их отношениях. Тем не менее шуток на эту тему он категорически не принимал. К счастью, Луцис был отходчив, после извинения мгновенно оттаивал.

Как и Марат Андреевич, Луцис иногда делился со мной своим книжным опытом:

– Года четыре назад я понял, что при желании смогу воспроизвести повесть в уме без помощи Книги. Я попытался это сделать, пустил в голове такую бегущую строку. Ничего не получилось. Я думал, что слова перепутал, сверился с Книгой – и всё оказалось правильно. Стало быть, возникшие в голове слова без своего графического эквивалента не действовали. Я пробовал текст вслух проговаривать. Ведь на групповых сеансах конкретно читает только один человек, а на остальных Книга воздействует звуком. Снова провал. Без самой Книги звук не работает…

Благодаря Луцису я в скором времени смог ориентироваться в именах и перипетиях громовского мира. Общались мы по-приятельски, без намёков на субординацию «читатель – библиотекарь».

Глядя на Луциса, я совершенно не понимал, почему Маргарита Тихоновна остановила свой выбор на мне как на преемнике дяди Максима. Решительный, опытный, храбрый, с юных лет причастный тайне Книг, Луцис был бы самой достойной сменой. Сам же Денис говорил, что не годится для руководящей должности, и по мере сил и времени опекал меня.

Вообще, с первых дней широнинцы делали всё возможное, чтобы скрасить моё заточение, обустроить быт. Сёстры Возгляковы переклеили в квартире обои, покрасили оконные рамы и двери, Фёдор Оглоблин переложил в ванной и на кухне плитку, заменил всю сантехнику, поставил новые колонку, плиту и начал стеклить балкон. Так что я не врал, когда сообщал родителям: ремонт идёт полным ходом, и денег на всё хватает.

Должок

Временное затишье оборвалось 27 июня. Во второй половине дня раздался телефонный звонок. Я безмятежно поднял трубку, почему-то уверенный, что звонит отец, и даже приготовился выдать ему очередную порцию: «Ремонт продвигается, город хороший, люди приветливые, цены на продукты низкие».

– Товарищ Вязинцев? – спросил мужской голос, и я почувствовал, как в животе кислым кипятком растёкся страх.

– Да, – мёртво отозвался я. Обращение «товарищ Вязинцев» означало только одно – звонят библиотекарю широнинской читальни.

– Алексей Владимирович, это Латохин беспокоит. Мы с вами познакомились на собрании…

Хроменький руководитель колонтайской читальни. Я вспомнил его.

– Здравствуйте, товарищ Латохин, – сказал я.

– Алексей Владимирович, мы уверены, что вы не откажете нам в братской помощи…

– Товарищ Латохин…

– Алексей Владимирович, – с нажимом сказал Латохин, – я знаю, вы совсем недавно потеряли четверых, но ведь без нас результат сатисфакции был бы более плачевным! В конце концов, вы подписывали документ…

– Товарищ Латохин, – спохватился я, понимая, что нарушил этикет, – разве мы отказываемся? Я ведь тут совсем недавно, вам бы лучше с Маргаритой Тихоновной поговорить…

– Но ведь библиотекарь – вы! – удивился Латохин.

– Да, но это ещё формальность, Маргарита Тихоновна решает всё…

– Детский сад, – буркнул Латохин и повесил трубку.

Вечером на Гвардейцев Широнинцев состоялся военный совет. Собрались все, кроме Вырина. Маргарита Тихоновна пришла в солнцезащитных очках – левый её глаз полностью закрывало набрякшее изуродованное веко. У Сухарева рука, точно белая клешня, висела на марлевой перевязи, из-под гипса выглядывали кончики пальцев, похожие на