Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Библиотекарь

Не стану повторяться о пережитых обманных видениях. Подброшенное детство вполне могло быть моим. Но не это главное. Более захватывающим был даже не сам факт активизации ложной памяти, сколько её послевкусие. Книга словно открыла артезианский колодец, из которого устремился безудержный поток позабытых слов, шумов, красок, голосов, отмерших бытовых мелочей, надписей, этикеток, наклеек… В эфире пионерская зорька, орешек знаний твёрд, но всё же мы не привыкли отступать, в аэропорту его встречали товарищи Черненко, Зайков, Слюньков, Воротников, Владислав Третьяк, Олег Блохин, Ирина Роднина пишется с большой буквы, Артек, Тархун, Байкал, фруктово-ягодное мороженое по 7 копеек, пломбир в шоколаде и на палочке – 28, кружка кваса – 6 копеек, молоко в треугольных пакетах, кефир в стеклянной бутылке с зелёной крышечкой, жвачка бывает апельсиновой и мятной, чехословацкие ластики тоже можно есть, в киоске «Союзпечати» продаются переводные картинки, тонкие, как масляная плёнка, лучшая брызгалка делается из бутылки от синьки, дымовушка – из скорлупы шарика пинг-понга, самострел с деревянной бельевой прищепкой, ключи от квартиры носят на шнурке, варежки – на резинках, плетёная ручка, чёртик из капельницы, настольный футбол, отряд, наш девиз: ни шагу назад, ни шагу на месте, только вперёд и только все вместе, помните через века, через года о тех, кто уже не придёт никогда, пионеры-герои Володя Дубинин, Марат Казей, Лёня Голиков, Валя Котик, Зина Портнова, Олег Попов, Лёлек и Болек, кубик Рубика, переливные календарики, планетарий, фильмы по диапроектору, журналы «Весёлые картинки», «Мурзилка», «Юный техник» с фокусами на обложке, велосипеды «Орлёнок», «Салют» и «Десна», в будни – «Приключения Электроника» и «Гостья из будущего», по пятницам – «В гостях у сказки», в субботу – «Абвгдейка», в воскресенье – «Будильник», неделя – это разворот дневника…

Я стоял на балконе. Над вечереющим миром раскинулось лиловое грозовое небо. Ветер бросал мне в лицо горстями первые дождевые капли, приятно студившие лицо. Я уже всё понял и обдумал.

Чуть успокоившись, я вернулся в комнату. Из платяного шкафа достал мотоциклетный шлем. Там было и дядино оружие – мне показалось, это очень старый геологический молоток. Длинная рукоять заканчивалась кожаной петлёй. Железная сбитая пятка была несколько крупнее, чем у обычного гвоздодёра, и противоположная сторона вытягивалась чуть изогнутым книзу, заточенным четырёхгранным клювом.

Затем я позвонил Маргарите Тихоновне и сдержанно сообщил, что отправляюсь в Колонтайск.

Маргарита Тихоновна спросила:

– Алексей, ты прочёл Книгу?

Не знаю почему, но я постеснялся сказать ей правду, промямлил что-то невнятное и простился до завтра.

Не только Книга заставила меня совершить этот поступок. Я вспомнил мой страшный двадцать седьмой юбилей. Предчувствуя беду, за две недели я обзвонил былых кавээновских дружков и школьных приятелей. Они вяло откликнулись на зов, обещая прийти. Хоть и не особо тесно, мы всё-таки продолжали общаться и, если в городе встречались, брали по пиву и, сидя на скамейке, травили анекдоты. Приятели благодарили, оговариваясь, что много дел, семья, дети. Я испугался этой человекопустоты и наприглашал людей совсем не близких, едва знакомых по работе.

Наступил день рождения. С утра меня поздравили шерстяным свитером родители и укатили за город – начиналась дачная страда. Потом на час заскочила Вовка с племянником Иваном и шоколадным тортом. Поцеловала, извинилась, что Славик приехать не может – сидит с захворавшим Ильёй, – но желает мне самого лучшего и дарит плеер. Вовка помогла накрыть на стол и довела до ума материны съестные заготовки. К вечеру я ждал гостей…

Никто не пришёл. Отмаявшись трёхчасовым ожиданием, я собрал со стола тарелки, бокалы, разнёс по комнатам стулья, сложил праздничную еду в холодильник и, прихватив бутылку водки, отправился на край города, как на край света. Я трясся в автобусе до конечной, ковылял по вымершей грунтовой дороге, продирался сквозь ломкий бурьян, пока не вышел к обрыву. В обозримой дали, похожий на рухнувшую новогоднюю ёлку, лежал мой город.

Я пил водку крохотными глотками, и раскалённые пьяные слёзы текли по щекам. «Ну как же так, а? – бессильно вопрошал я. – В чём я провинился перед тобой, жизнь? Разве не ты сладкоголосым квартетом клялась много лет назад с экрана чёрно-белого „Рекорда“ пора-пора-порадовать меня весёлыми друзьями, счастливым клинком и красавицей Икуку? Я же подпевал тебе, жизнь! Я же поверил! Как жестоко посмеялась ты надо мной! Близится к концу мой третий десяток, а верных друзей нет и не будет, слабая рука никогда не познает эфеса, и моя Икуку не загуляла на соседней улице. Икуку – белокурый гибрид Миледи и Констанции. Её не существовало, она была миражом, слуховым обманом, опрокинутым „и кубку“, лужей дешёвого портвейна на изрезанной клеёнке…»

И вдруг жизнь, пусть и запоздало, но всё же расплатилась, вернула обещанное, только сделала это слишком неожиданно, из-за угла, так что я не успел разглядеть своё счастье и почти месяц слепо боялся его.

Читальня восприняла моё неожиданное решение без восторженных комментариев, как нечто само собой разумеющееся, но я понял, что экзамен на должность библиотекаря с честью выдержан.

Тимофей Степанович сказал мимоходом:

– Я же говорил, Алексей, родство – великая вещь!

Книга всколыхнула совесть, но не безрассудство. Я осознавал, что боец никудышный. Специально для меня Оглоблин соорудил из обнаруженных в шкафу брусков «Белазного» протектора прочный и удобный панцирь на манер старорусского калантаря – две половинки, скреплённые сверху гибким наплечником. К поясу цеплялся подол до колен из более лёгкой камазной покрышки. Надетый поверх выринской куртки, панцирь совсем не стеснял движений рук. Мотоциклетный шлем, укреплённый такими же шинными пластинами, надёжно закрывал шею и уши. Также меня наскоро обучили нескольким простейшим, но действенным приёмам с дядиным клевцом.

Многие часы я проводил у Маргариты Тихоновны. Она ставила свои любимые пластинки, и мы говорили под аккомпанемент советской эстрады семидесятых годов на отвлечённые, не громовские темы…

Благодаря Книге Памяти в один из тех тревожных вечеров я пережил звуковое откровение, очень укрепившее мой дух… В динамике протрубила фанфара, и барабаны рассыпали дробь эшафота. Над ними взмыл и затрепетал, словно знамя, высокий мальчишеский голос: «Остался дом за дымкою степною, нескоро я к нему вернусь обратно. Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Правда, товарищ Правда…»

В годы моего детства песня довольно часто звучала по радио. Не могу сказать, что раньше она производила на меня особое впечатление, – я свыкся с ней и не замечал ни слов, ни музыки. Теперь же точно спали ватные заглушки и фильтры, открывая иные сверхчастотные диапазоны. Я услышал песню заново.

Звучал не просто мальчик, солист детского хора. Ребёнок-скальд воспевал подвиг и смерть. Дискант нисколько не умалял жертвенной отваги юного голоса, наоборот, наполнял