Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

его незамутнённым чистым звоном, и перед глазами вставали величественные картины Советской Валгаллы. Смерть одновременно была парадом на Красной площади и вечным боем у разъезда Дубосеково, бронзой, мрамором, огнём. На короткий миг я увидел или вспомнил свою воспетую будущую смерть. Она была прекрасна, потому что оказывалась бессмертием. Меня захлестнули благодарность и ликование.

Я не выдержал и поделился переживаниями с Маргаритой Тихоновной.

– Всё правильно, – сказала она. – Вот есть намоленные иконы, а есть начитанные Книги, как наша. Почаще перечитывай, и страх навсегда потеряет власть над тобой…

Так к инфантильному арсеналу ложной памяти добавился звуковой эквивалент советской вечности, неоднократно меня выручавший в трудную минуту. Позже к звуку наросли изображения, напоминающие рваные кадры чёрно-белой хроники.

Словом, когда 6 июля вновь позвонил Латохин и назначил сбор, я был подготовлен к поединку с павликами. За день до выезда я передал Маргарите Тихоновне на хранение Книгу. Тогда собралась вся читальня. Был ещё дополнительный повод – мы отмечали день рождения Марата Андреевича.

Казалось, только у меня одного в сердце торчал ржавый гвоздь тревоги. По ребятам ничего не было видно, словно и не предстоял бой. Я в который раз поразился простому мужеству широнинцев. Люди с железными нервами, они могли шутить, улыбаться, нахваливать Танины салаты и пирог Маргариты Тихоновны. Лишь застольная песня выдала их тайное волнение, когда все затянули про товарища, улетающего в далёкий край.

Я изо всех сил постарался задёрнуть завтрашний день шторой, выпил стакан водки за здоровье Марата Андреевича и, как умел, пристроил свой голос к хору: «Любимый город может спать спокойно, и видеть сны, и зеленеть среди весны».

В Колонтайске

Ещё затемно мы впятером – Таня, Тимофей Степанович, Дежнёв, Оглоблин и я – спустились к «рафу». В больших клетчатых сумках лежало снаряжение и оружие.

Путь в Колонтайск я благополучно проспал. С утра меня донимало похмелье, я кое-как пристроился в кресле, дорога и тряска убаюкали, и я забылся мёртвой дремой.

В Колонтайске нас определили на постой к читателю Артёму Веретёнову. Он помогал нам в бою с гореловской читальней. Жил Веретёнов в частном секторе, и его двухэтажный дом мог принять множество гостей. Нас поселили в бане, а мезонин, застеклённую веранду и беседку уже заняли более многочисленные читатели воронежской и ставропольской читален. Во флигеле ютился отряд из Костромы.

Конечно, такое количество вооружённого народу рядом успокаивало, несмотря на известные бытовые неудобства. Но я понимал и другое: раз мобилизованы столь внушительные силы, значит, ожидается серьёзная битва. В колонтайской читальне было двадцать семь человек. У Веретёнова собрались три с лишним десятка бойцов, и по его словам, к Латохину ещё продолжали стягиваться подкрепления. На квартире колонтайца Сахно жили люди из Пензы. У Латохина остановились вологодские читатели. Ожидался даже отряд Совета библиотек, общим числом не меньше двух дюжин.

Такое количество бойцов говорило о том, что павлики – не только опасный, но и многочисленный противник. За последнее время к удачливой библиотеке присоединились множественные недобитки, переписчики, долгие годы скрывавшиеся от войск Совета, мародёрствующие банды, неудавшиеся воры и прочее отребье громовского мира. Предполагалось, под знамёнами павликов собралось уже до сотни бойцов.

Самое неприятное – никто не мог сказать, сколько ещё ждать появления павликов, день или неделю, и это вынужденное бездействие угнетало.

Города я не увидел, прогулки нам не рекомендовались, да мне и самому не особо хотелось выходить на улицу. Мы быстро перезнакомились с соседями. Когда Веретёнов представил меня как библиотекаря Вязинцева, кто-то с удивлением воскликнул: «Так вы живы, а нам говорили, убили вас год назад!».

Коллеги оказались людьми славными. Общение с ними было интересным и полезным. Ведь раньше я и не задумывался о сложнейших механизмах конспирации, позволяющих читальням и библиотекам выживать в суровой реальности, полной крови, засад и покушений.

К примеру, читальня из Костромы в миру скрывалась под вывеской «Общество любителей японской культуры». Библиотекарь костромчан Иван Арнольдович Кислинг работал учителем русского языка и литературы и к Японии был совершенно равнодушен. Читальня размещалась в небольшом полуподвале, где для отвода глаз преподавалось отечественное самбо, выдаваемое за какой-то вид карате, и техника японского боя на мечах. Предусмотрительный Кислинг нарочно заломил астрономические цены, отшивающие всех любопытствующих. Маленькое бюро его было забито всяким околовосточным хламом, который выдавался за японский – на случай появления комиссии. «Общество» являлось организацией официальной, и если бы милиция вдруг и обнаружила в подсобке десятка два старых драгунских сабель, загримированных под катаны, то особых неприятностей у костромских любителей Японии не возникло бы.

Читальня воронежского библиотекаря Евгения Давидовича Цофина пряталась за ширмой религиозной организации, занимающейся кошерным забоем. Поэтому люди Цофина на законных основаниях не расставались с длинными тесаками, предназначенными для умерщвления скота. Надо сказать, в своей читальне Цофин был единственным евреем. Рыжий, носатый, с вечно недовольным и брезгливым выражением лица, он неизменно отвращал всякого посетителя из городской администрации. Чиновники благоразумно предпочитали с ним не связываться. Лишь однажды в читальню по ошибке сунулись незваные гости из еврейского центра, но воронежские читатели «соплеменников» ловко шуганули. Вскоре читальню навсегда оставили в покое и обходили как дурно пахнущее место, чего и добивались Цофин с товарищами. На бой они явились в продублённых, жёстких, словно доски, халатах и тюрбанах, заменяющих шлемы.

Ставропольские читатели в обычной жизни были казачьей станицей, конечно, номинальной, существующей только в документах. Бумажный этнический статус позволил библиотекарю Зарубину и читателям вооружиться холодным оружием. Зарубин был далёк от исторической правды и ориентировался больше на стрельцов времён Ивана Грозного, так что читальня, кроме шашек, пик и нагаек, охотно использовала бердыши.

Настоящего казачества ставропольцы сторонились так же, как и читатели Цофина – евреев, что, впрочем, не мешало «японцу» Кислингу периодически дразнить Цофина, спрашивая, не подать ли тому крови христианского младенца, или же призывать «казака» Зарубина организовать воронежцам небольшой погром.

Жили мы неплохо. Латохин позаботился обо всём, даже о нашем питании. Еда была самая простая: суп из горохового концентрата, каша, картофель, хлеб, пирожки с мясом.

На второй день к нам коротко заскочил сам Латохин с бумагами. Под пристальным его взглядом я поставил в каком-то документе свою нервную подпись: «Вязь» с поросячьей закорючкой.

Нас подняли ночью. К дому Веретёнова подкатил обшарпаный «Лаз», в который мы спешно, за десять минут, погрузились. В автобусе заспанный Веретёнов разносил термосы с кофе и пластиковые стаканчики.

Мы приехали к огромному глиняному карьеру – будущему месту сражения. Работы в карьере давно прекратились. Бурые склоны хранили глубокие следы экскаваторных зубьев.

Сборное войско Латохина насчитывало восемьдесят четыре бойца. Окружённый вооружённой толпой, Латохин прилаживал к шесту киот с Книгой Памяти, раскрытой на титульном листе. Латохин воткнул шест в глину, и внутри киота зажглась маленькая