Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

Я рад, что те первые дежурства пришлись на таких читателей, как Таня Мирошникова и Дежнёв. Спокойная доброжелательная манера общения, исключительная деликатность и остроумие действовали на меня благотворно.

С огромным удовольствием я слушал Марата Андреевича, смакуя удивительные обертона насмешливого, чуть потрескивающего, словно дрова в камине, голоса, который в сочетании с худощавой, чуть сутулой статью Марата Андреевича, с дымящей в пальцах грушевой трубкой создавал удивительно умиротворённую картину, и слова: «Послушайте, Алексей» – звучали: «Послушайте, Ватсон…».

Как же был необходим мне разумный спокойный диалог, когда страх и неведение терзали мою душу! Стоило Марату Андреевичу вступить в беседу – эта фонотерапия всё расставляла на свои места, освобождала от пут кошмара и подозрений.

Марат Андреевич охотно делился со мной многолетним опытом постижения громовского творчества:

– Если разобраться, Алексей, – Книги по сути представляют собой сложные сигнально-знаковые структуры дистанционного воздействия с широким психосоматическим спектром. Их можно назвать препаратами или, ещё лучше, программами. Каждая Книга-программа начинена субпрограммой-резидентом – закодированным подтекстом, который активизируется при соблюдении Двух Условий «пристального» чтения. Резидент просеивается мимо сознания и, агрессивно вторгаясь в область подсознательного, временно изменяет или, лучше сказать, деформирует системы восприятия, мыслительные, физиологические процессы. Он как бы парализует читающую личность. На фоне ослабления духовной активности индивида и происходит жёсткая корректировка психофизиологических процессов организма, в результате чего достигается эффект гиперстимуляции внутренних ресурсов, мозговых центров, отвечающих за память, эмоции. Я не слишком заумно объясняю?.. Самое интересное, резидент не поддаётся обнаружению на внешнем художественном уровне, поскольку он распылён по всему информационному полю программы. Он присутствует не только в акустическом, нейролингвистическом и семантическом диапазонах Книги, но также в визуальном диапазоне – то есть в полиграфии: шрифте, бумаге, вёрстке, формате – и, что весьма немаловажно, в хронологическом. Я к чему веду, Алексей… Стопка ксерокопий никогда не станет книгой семьдесят седьмого года выпуска. В мире не существует средств и технологий, позволяющих превратить продукт двухтысячного года в продукт, выпущенный в тысяча девятьсот семьдесят седьмом. Подделать Книгу невозможно ещё и потому, что она несёт заряд своего времени…

Я обратил внимание, что Марат Андреевич избегает разговоров о собственном книжном переживании. Это выглядело несколько странным – как если бы шофёр, охотно болтающий о технических особенностях машины, почему-то держит в строжайшей тайне всё, что ему довелось увидеть в дороге.

Марат Андреевич настолько располагал к себе, что я решился спросить его о воспоминаниях, которые он видит. Я, честно говоря, не подозревал, что подобный вопрос бестактен, и хорошо, что он сразу просветил меня насчёт читательской этики и я больше никого не потревожил праздным любопытством.

Марат Андреевич на секунду опешил и с улыбкой ответил:

– Алексей, представьте себе ситуацию: мужчина, счастливый любовью, вдруг предлагает свою женщину первому встречному, чтобы и тот мог разделить его восторги… Забудьте, вам всё равно никто не ответит. Вы лишь поставите людей в неловкое положение… Договорились?

Уже прочтя Книгу, я не нашёл каких бы то ни было барьеров, помешавших бы мне поделиться впечатлениями. Да простит меня Бог, я даже завидовал всем широнинцам, думая, что мои воспоминания просто уступают их книжным грёзам…

Остальные читатели

С четверга по воскресенье мы прощались с погибшими товарищами. Хоронили их по очереди, только кремировали в один день.

На самой кремации я не был. За мной заезжали, когда урны отвозили на кладбище. Маргарита Тихоновна, опасаясь провокаций, вообще не хотела, чтобы я куда-либо отлучался из квартиры, но я посчитал, что будет нечестно, если дежурившие у меня читатели не смогут проводить друзей в последний путь. Поэтому я всякий раз надевал цепь с Книгой, спускался к нашему «рафу», и мы катили на кладбище.

Похороны тщательно охранялись. Неподалёку от стены, в которой муровались урны, в соседнем ряду совершали свой копательный труд могильщики, человек шесть. Я тревожно поглядывал на них, пока не узнал в кладбищенских работниках Иевлева, вооружённого лопатой, и Кручину с заступом. Игорь Валерьевич кивнул мне, а Николай Тарасович сделал успокаивающий знак рукой: мол, всё под контролем.

А вот поминки были коллективные, в воскресенье вечером. Устраивали у Маргариты Тихоновны, чтобы лишний раз не привлекать внимания к моей квартире. Тимофей Степанович надел боевые награды, а бывший ударник Кручина – орден Трудового Красного Знамени.

Посмертные чествования погибших широнинцев запомнились плохо. Я жутко напился – вздумал глушить водкой, как динамитом, непреходящий страх, усиленный празднуемой тризной. Не помогло. Все мучительные мысли плавали кверху брюхом на самой поверхности ума, сумасшедше кружилась голова, точно летела, отрубленная, с плахи, я надрывно блевал в коридоре у Маргариты Тихоновны и в «рафе». Таня вытирала мне салфеткой мокрый рот, а у меня не хватало сил и голоса извиниться.

С похмельного понедельника пошла вторая неделя моей библиотекарской жизни. Я ближе знакомился с остальными читателями. В тот день со мной дежурил Николай Тарасович Иевлев. Человек он был неразговорчивый и оживлялся, лишь когда речь заходила о Книге.

С юности он занимался гиревым спортом и многоборьем, что обеспечило ему такую могучую комплекцию, и в свои догромовские времена, буйствуя во хмелю, Иевлев в одиночку запросто переворачивал на улицах легковушки. Только Книга в должной мере остепенила Николая Тарасовича. Работал он кузнецом.

Глубокий шрам на лице был памятью о невербинской битве. Говорили, это след крюка легендарной крановщицы Данкевич, женщины-берсерка из клана Моховой.

Историю моей жизни Иевлев выслушал внимательно и, как оказалось, сделал особые выводы – наутро занёс пружинный эспандер и две пудовых гири.

– Но главное, про шею не забывай. Тонкая она у тебя, точно палец… – со вздохом заключил Иевлев. – Становишься в борцовский мостик, головой упёрся – и вниз-вверх, пока не устанешь. Каждый день качай. Шея – самое важное, – поучал он.

Я кивнул, но Николай Тарасович, очевидно, не заметил в моих глазах соответствующей готовности и назидательно добавил:

– Одному из колонтайской читальни заехали битой по шлему, черепная кость осталась цела, а шейные позвонки не выдержали…

Саша Сухарев в день дежурства подарил мне опасную бритву «Золинген».

– Если освоишь – противнику как минимум придётся фотку на паспорт менять, потому что носа у него уже не будет, и заодно щёк и ушей. – Сухарев светло, по-гагарински, улыбался. – По закону Российской Федерации не относится к холодному оружию, – пояснял он. – Для повседневного скрытого ношения вполне подходит… Нужна вещь, чтобы менты придраться не могли, – молоток там, или отвёртка подлиннее. Отвёрткой дублёнку пробить – нефиг делать, а застукали менты – всё путём, шкаф иду подруге собирать. В темноте отвёртка опять-таки незаметная, быстрая, достал, тырц – и в печени дырка или, там, в горле. Надёжная штука…

Происходил Сухарев из неблагополучной пролетарской семьи, и всё шло к тому, что проведёт он свои годы за решёткой. С шестого класса Сухарев