Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

– Я вообще бы не рекомендовала вам покидать пределы квартиры, – безжалостно, на «вы» закончила Маргарита Тихоновна, причём в полный голос, чтобы слышали все.

Из кухни в гостиную подтянулись читатели – Таня, Фёдор Оглоблин, Марат Андреевич и Тимофей Степанович.

– И даже в магазин нельзя? – осторожно уточнил я.

– Конечно, – подтвердила Маргарита Тихоновна. – Тем более читальня наша ослаблена. Да и нам, честно говоря, будет намного проще и спокойнее, если вы будете дома, при Книге.

– А сколько это будет длиться?

Маргарита Тихоновна пожала плечами:

– Недели три. Может, месяц. У вас круглосуточно будет кто-нибудь дежурить, но для походов на улицу одного охранника мало. Желательно, чтобы вас сопровождали как минимум трое.

– Алексей Владимирович, не пойму, зачем вам выходить? – спросила вдруг Таня. – Мы сами всё необходимое купим, я вам поесть приготовлю… Я хорошо готовлю. И в квартире приберу!

– О деньгах не беспокойтесь! – добавила Маргарита Тихоновна. – Мы берём на себя ваши финансовые проблемы.

Эти слова встретили поддержку.

– Уж как водится, – говорил Тимофей Степанович, – что-что, а своего библиотекаря прокормим! За это, Алексей, можешь не переживать!

– Чёрную икру на каждый день не гарантируем, но вполне достойный уровень потянем, – обещал Оглоблин.

Маргарита Тихоновна была довольна всеобщим энтузиазмом:

– Правда, Алексей, вам самому будет удобнее, и девочки наши, когда надо, придут, накормят и уберут.

Похоже, мне уготовили бессрочный домашний арест с полным пансионом.

В коридоре я наудачу проверил телефон и вдруг услышал долгожданный гудок, от которого затрепетало сердце, хотя звонить в милицию было поздно.

– Подключили? – спросила Маргарита Тихоновна. – Ну и отлично! Я уже думала, останемся здесь цыганским табором охранять вас, а раз телефон заработал, то на сегодня хватит и Тимофея Степановича. Дверь тут надёжная, хоть из пушки пали. Я не верю в возможность штурма, но предосторожность не помешает. Давайте я вам наши номера запишу. Не дай бог что – мы через десять минут у вас, – она усмехнулась, – отобьём от любого супостата…

Я видел, широнинцы, несмотря на скорбь, всякий раз пытаются ободрить меня.

– Ну, Маргарита Тихоновна… тоже скажете, – протянул Тимофей Степанович. – Алексей показал, на что способен. Мы с ним на пару кого хочешь уделаем, без всякой помощи. Да, Алексей?! Верно? Уделаем? Ну, отвечай!

– Да, Тимофей Степанович, – с неохотой поддержал я эту браваду.

Все засобирались. Сердечность, с которой прощались со мной широнинцы, потрясла меня и ужаснула, хоть я и пытался не подавать вида. Было ясно: я действительно нужен этим людям.

Тимофей Степанович

Мы остались вдвоём. Какое-то время сидели на кухне и пили чай. Старик довольно неловко, так что вопрос исчерпывался одним-двумя словами, расспрашивал о моей жизни, в томительных паузах одобрительно кивал большой и лохматой, точно у кавказской овчарки, головой.

– В школе хорошо учился?

– Нормально…

– А в институте?

– Тоже нормально.

– На инженера?

– Да…

– Хорошая специальность… А дядю ты любил?

– Любил…

Густые сизые кудри Тимофея Степановича взмокли и свалялись. Лоб покрылся потным блеском, так же как и нос в сиреневых прожилках, крупный и пористый. На небритых щеках соляными кристалликами топорщилась седая щетина.

На вид Тимофей Степанович был ещё крепок, но в плечах уже пробивалась костлявая старческая худоба. В моменты задумчивости он языком гонял во рту вставной протез и ловко возвращал его нижней губой на место.

Напившись и отставив чашку, он сидел, сцепив жилистые кисти с жёлтыми, как сырные корки, ногтями, и смотрел прямо глазами, полными бесцветной голубизны.

Я понял, моя первая специальность инженера ему понравилась, а вторая – режиссёр – вызвала скорее недоумение, которое он поспешил компенсировать, упомянув мою доблесть в поединке с библиотекарем гореловской читальни.

– Страшно было? – вдруг спросил он. – Я вот хорошо помню первый настоящий страх. В апреле сорок четвёртого, мне тогда семнадцать только исполнилось, первую неделю на фронте…

Я приготовился к поучительной военной истории, но Тимофей Степанович неожиданно, минут на пять, замолчал, словно ушёл вместе со своей историей под воду, потом вдруг вынырнул со словами:

– А после войны в депо механиком работал, женился, двоих сыновей вырастил, разъехались они, давно вестей не было. Обоим-то под пятьдесят, сами, небось, скоро дедами станут. Жена умерла пятнадцать лет назад. Почки у неё больные были…

Он вздохнул, помусолил какую-то мысль обветренными, точно в мозолях, губами:

– Тяжело мне что-то, Алексей, выдай-ка ты мне Книгу, пойду хоть почитаю…

Книга Памяти, уже извлечённая из стального футляра, лежала на дядином письменном столе, и Тимофей Степанович сам мог взять её, но видимо, тут начинались мои обязанности библиотекаря. Я сходил в комнату и принёс ему Книгу. Старик с благоговением принял её в свою ладонь, чуть поклонился, как бы прощаясь и благодаря одновременно, и удалился в дядину спальню, прикрыв за собой дверь. Вскоре оттуда донеслось его приглушённое бормотанье.

Как большинство читателей, за исключением семьи Возгляковых, Тимофей Степанович был одинок. Родом он был из Свердловска. В громовский мир попал восемь лет назад, по знакомству. Человек, работавший с ним в депо, состоял в читальне, он и поручился за Тимофея Степановича. Старик подходил по всем параметрам – вдовец, герой войны, мужественный и простой человек. Первая его читальня распалась из-за похищенной Книги незадолго до невербинской битвы, почти все читатели погибли. Сам Тимофей Степанович тоже принимал участие в том знаменательном сражении – был в ополчении. Когда из прежних читален во множестве образовывались новые, Тимофея Степановича пригрели широнинцы…

Старик читал Книгу, я же был предоставлен самому себе. Тогда мне казалось, что я переживаю самые страшные времена. Сделалась постылой квартира, всё в ней олицетворяло тоску, несвободу и страх. Гадок был гобелен с олимпийским мишкой, отвратителен вишнёвый сервант с зеркальным, множащим бокалы и тарелки нутром, ненавистны проигрыватель, пластинки. Некуда было бежать, и просить о помощи тоже было некого.

Я вышел на балкон. От взгляда на хозяйский тлен – доисторические банки и клеёнки, рассохшийся табурет, шкафчик без дверок – хотелось завыть, посыпая голову пеплом и окостеневшими окурками из прожжённой пепельницы. Из моего заточения я смотрел на унылый от дождя, облезлый пейзаж – далёкие вымокшие высотки, мусорный перелесок.

Я допил остатки коньяка, но не захмелел. Включил на кухне телевизор, негромко, чтобы не помешать Тимофею Степановичу. Показывали «Балладу о солдате», и под чёрно-белые кадры я совсем расклеился.

Когда стемнело, в спальне бормотание сменили долгие захлёбывающиеся хрипы. Первая мысль была, что старик умирает. Он полулежал на кровати, подложив под спину подушку, уронив на плечо голову. Лицо его было каким-то мягким и бескостным, словно подтаявшим. Нижняя челюсть безвольно отвисла. Дышал он резко, тяжело и судорожно, производя эти умирающие страшные звуки. Под веками ходили ходуном глаза, как если бы Тимофей Степанович дико вращал ими. Я уже хотел вызвать «скорую», но прежде я увидел зубной протез, лежащий рядом с Книгой. Этот маленький, желтоватый, в слюне протез почему-то успокоил меня. Тимофей Степанович предусмотрительно вынул