Песочный человек - Маша Ван

– Дочка… – Она видит стыд и раскаяние в глазах отца и уже жалеет, что сболтнула лишнего. – Прости. Я должен был раньше поинтересоваться твоей жизнью. Мы с матерью повесили на тебя все наши проблемы и…

– Прекрати, – она останавливает его и кладет ладонь поверх его руки. – Нет ничего важнее, чем ваше здоровье. И я очень рада, что ты не спрашивал, – смеется она. – На самом деле это жутко неловко.

Вокруг царят оживление и суматоха. Она даже не предполагала, что в клинике одновременно проходит терапию такое количество народа.

Теперь становится ясно, почему она не встретила ни одного человека в административном корпусе или во дворе: все они ошиваются здесь.

– Как такое вообще возможно, – протягивает она задумчиво.

– Что именно?

– Бар, – она указывает руками на окружающую обстановку, – и клиника. Бар в клинике.

– Доктор Джонас говорит, что нужно уметь отдыхать. Это может излечить любую душевную рану. К тому же никто тебе не позволит надраться до чертиков. У Мадса с этим строго, – он ухмыляется и салютует пинтой пареньку-бармену, который протирает бокалы за стойкой и оживленно беседует с какой-то пожилой дамой. – Всего бокальчик вина на ночь или виски на два пальца еще никому не навредили, – папа подмигивает, а Элизабет лишь качает головой. – И все-таки, – он прочищает горло и ерзает на стуле. Это может означать только одно – папа зачем-то собирается продолжить неудобный для них обоих разговор. – Мне казалось, ты была счастлива с тем парнем. Возможно… возможно, стоит попробовать с кем-то еще?

– Папа, – вновь шикает она и заливается густым румянцем.

– Я… Мне неловко об этом говорить. Плохо одному, – простодушно выдыхает отец. – Кто-то должен быть рядом. Поддерживать в трудную минуту, делить радости и горести. Ты очень многое сделала для нас, Элизабет. Я так тобой горжусь. – Она прикрывает глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, и пытается улыбнуться. – Работала месяцами, содержала своих никчемных стариков, нашла это волшебное место.

– Если бы не я, этого всего вообще бы не произошло, – цедит она зло, сквозь зубы. – Если бы не я, она бы не заболела. Если бы не я, ты бы обязательно смог подыскать новую работу, ты не был бы прикован к дому, к маме. Если бы… – она всхлипывает, и ее стена рушится.

Ком из горечи, чувства вины, недомолвок и неверно принятых решений ломает ей хребет за долю секунды.

Это не впервые. Такое происходит регулярно. Раз в неделю примерно. Обычно приступы самобичевания случаются с ней в ночь с субботы на воскресенье.

Элизабет знает, как это начинается. Она готова к этому.

Когда все рабочие дела выполнены и ей нечем занять руки, в голову начинают прокрадываться мысли: тысячи мелких крупинок, которые складываются в огромную песчаную дюну. Они давят на грудь и не дают дышать.

Она могла бы поступить иначе. Не быть столь самонадеянной и доверить машину отцу, вывернуть руль в другую сторону. Тогда, возможно, они не улетели бы в кювет. Ей стоило догадаться сразу – что-то не так в поведении мамы.

И сейчас Элизабет бы общалась с друзьями, ходила в кино, держала за руку любимого человека – но эти мысли, как правило, приходят в последнюю очередь.

Она давно уже не думает о себе.

– Если бы не ты, возможно, мы погибли бы еще тогда, в пятьдесят девятом, – тихо говорит папа. – Не ты была виновата в той аварии. Не ты вылетела на встречную полосу. Ты сделала все правильно. Ровно так, как я тебя учил. Мы все остались живы и отделались легкими царапинами только благодаря тебе.

Он сжимает ее руку, потому что Элизабет уже с трудом сдерживает слезы.

– А что до болезни мамы… Доктор Джонас сказал, что невозможно предугадать, когда и как могут начаться эти самые истерические приступы, иногда их может спровоцировать любая мелочь, а Фло перенесла очень многое. В то время наша жизнь рушилась, и не по твоей вине. Пожалуйста, думай об этом в первую очередь, когда в следующий раз соберешься казнить себя за свои ошибки. Сделанного не вернешь, Элизабет, – в его голосе слышатся стальные нотки, и она отрывает от столешницы покрасневшие глаза, наконец может посмотреть ему в лицо. – Но мы здесь. Мы живы и счастливы. И ты тоже жива.

Стараясь подбодрить дочь, Теренс тепло улыбается и быстро меняет тему, заводя беседу о новостях из Лондона. Элизабет шмыгает носом, утирает глаза рукавом джемпера и тут же оживляется.

Они обсуждают верность решения Макмиллана по Африке, начало суда над Эйхманом, очередной выпуск «Панорамы»[6].

Она отпивает из рюмки что-то, что приносит ей Мадс, даже не поинтересовавшись содержимым. На вкус такое же ужасное, как и на вид. Она щурит один глаз, пока отец громко смеется.

– Послушай, я хотела спросить, – она вспоминает вчерашнюю неожиданную встречу в ботаническом саду. – Вы не видели тут, случайно, никого из знакомых? Из Уоррингтона, например. Кажется, я наткнулась на кое-кого.

Отец крепко задумывается.

– Ты про парнишку Артура? – спрашивает Теренс. – Так это был он. А я-то думал, мне показалось. Знаешь, я ведь заметил его белобрысую шевелюру еще в первую неделю. Сказал Фло, но она так занервничала, что я не стал продолжать. Тогда ее все еще тревожили напоминания об этом проклятом заводе. Я видел его еще пару раз. Хотя тут столько народу. Может, я просто не обращал внимания. Как же его зовут…

– Уильям, – говорит Элизабет.

– Верно, Уильям! – улыбается он. – Ну, вы поболтали? Как же его занесло сюда?

– Нет, папа, – качает головой Элизабет. – Мы никогда не были друзьями, и говорить нам не о чем.

Она не знает, почему Уильям Кросби попал в ту же начальную школу, что и она. Это было дикостью, как ни посмотри.

Его дед, Томас Кросби, основал сталелитейный завод, названный в его же честь. Позже место директора занял отец Уильяма – Артур.

Она плохо помнит то время, ведь ей было одиннадцать, когда умер Томас Кросби, однако из разговоров взрослых на кухне она уяснила, что человеком он был суровым и жестким, но справедливым. В отличие от своего сына Артура.

Кросби уважали и ценили в Уоррингтоне. Это была самая богатая и могущественная семья во всем Чешире. Ходили слухи, что даже в мэрии не принималось ни одного решения без одобрения мистера Томаса.

По всему выходило, что Уильям должен был обучаться дома, пока в тринадцать лет его не отправили бы в какой-нибудь непозволительно дорогой и ужасно престижный