Песочный человек - Маша Ван

Я просыпаюсь.

Снова.

Это значит, что я все еще жив. Не скажу, что я в восторге от этого.

Лежу в постели еще несколько минут, мои глаза закрыты. Я больше не жду, что открою их и увижу свет, это было бы слишком глупо после года и девяти месяцев кромешной тьмы.

Просто привычка.

Когда я только потерял зрение, я всегда так делал – лежал в постели и надеялся, что вот сегодня все точно станет иначе, что это гребаная ошибка, ночной кошмар. Это не может происходить наяву, только не так, не со мной.

Конечно, все это бред. Как был слепым, так им и остался.

Но это уже что-то вроде каждодневной рутины, небольшого ритуала. У меня осталось не так много вещей, которые я могу делать самостоятельно, не прибегая к чьей-то помощи. Лежать в постели, словно идиот, не открывать глаза и надеяться на чудо – одна из них.

– Проснулся, сладенький? – в комнату врывается небольшой ураган по имени Мия.

Она никогда не стучит. Наверное, считает, что личное пространство – это просто чья-то глупая шутка.

– Доброе утро, – я пытаюсь отвечать вежливо, но сегодня я не в настроении. Голова раскалывается, а во рту сухо, как будто я прикончил бутылку виски вчера вечером.

Но я не хочу ее обижать.

Мия работает медсестрой в лечебнице «Хепн», где я торчу уже полтора года.

У нее высокий голос, и она всегда веселая. Я думаю, что ей около пятидесяти. Разумеется, я не спрашивал об этом, у дам неприлично узнавать о возрасте, но все в ней – манера общения, выражения, постоянные попытки заботиться обо мне – говорит о том, что она уже давно не молодая девчонка.

– На улице сегодня отличная погода.

Звук отодвигающейся шторы раздражает меня каждое утро. Зачем делать это снова и снова? Мне все равно, будь там снег, дождь, солнце, да хоть потоп – я этого не увижу.

Моя первая медсестра тоже постоянно настаивала на том, что я должен гулять и посещать местные мероприятия, что я не могу запереться в четырех стенах.

Конечно. Попробуйте мне запретить.

Но я сдался достаточно быстро, потому что просто сидеть на стуле в полной темноте и тишине – очень малопривлекательное и нудное занятие.

Это ничем хорошим не закончилось.

Помню, как в баре я выпил пару бокалов виски, а потом не смог дойти до палаты. У меня резко повысилось давление от алкоголя. Меня нашли через несколько часов, я лежал в одном из больничных коридоров.

В бассейне я поскользнулся и едва не разбил себе голову. Я растерялся, когда попал в незнакомое помещение, поэтому не смог вовремя сориентироваться и ухватиться за перила.

Еще здесь есть кинотеатр. Думаю, не нужно объяснять, почему я там не бываю.

День за днем я выполняю только простые и понятные действия, к которым успел привыкнуть за эти полтора года. Все новое пугает меня, я не хочу выглядеть идиотом или просить кого-то о помощи. Не хочу, чтобы меня водили за ручку, как маленького мальчика.

Я понимаю, что Мия так просто не отстанет, поэтому открываю глаза и сухо отвечаю:

– Прекрасно.

Я вижу туман – густой, молочный. Так бывает иногда, и это еще одна шутка моего мозга или этой болезни.

Когда я перестал видеть, перед глазами была лишь тьма. Она плела свой кокон, в ней невозможно было разглядеть ничего, даже силуэтов. Но когда впервые случилось это, я спрыгнул с кровати и начал кричать. Я смеялся и плакал. Думал, что иду на поправку.

Впервые я увидел туман еще дома. Я до смерти напугал маму. Она прибежала уже через три минуты из другого крыла поместья.

Мне казалось, что я могу различать тени и видеть очертания предметов, но, конечно же, это все чушь полная. Просто иллюзия в моем мозгу. Ничего я не видел.

Я стараюсь не расстраиваться, если это происходит вновь, но все равно каждый раз мое горло сжимается, а сердце бьется чуть чаще.

И я ненавижу ту надежду, что вспыхивает во мне, всей душой.

– Ну же, поднимайся, – настаивает Мия и поправляет подушку под моей головой.

Я знаю, что она невысокого роста и что она немного полная. Иногда она задевает бедром или животом мое плечо, когда пытается поднять меня с постели или, наоборот, уложить спать.

Я никогда не просил ее об этом, мне не нужна ее забота, просто Мия – единственный во всей больнице человек, который не бежит от меня как от чумы.

За полтора года у меня сменилось несколько медсестер, но Мия – самая стойкая. Она терпит мой отвратительный характер и мое плохое настроение. А еще у нее отличное чувство юмора, она умеет подколоть, поэтому я позволяю ей нянчиться со мной.

Однажды она сказала, что у нее был сын, но он умер. Она сказала, он был похож на меня.

– Дай мне еще пять минут. – Я снова закрываю веки, хотя в этом нет никакой практической пользы.

– Ты говорил это пять минут назад. – Она недовольна мной, и я нехотя поднимаюсь с постели. Пытаюсь всем своим видом показать, что не хочу этого делать, но на Мию никогда не действовали мои уговоры или ругань.

Я иду к раковине, включаю воду, выдавливаю зубную пасту на щетку.

По палате я хожу без трости уже давно – здесь все и всегда стоит на своих местах. Я могу безошибочно определить, где и что находится. В своей комнате я чувствую себя нормальным, я могу передвигаться без гребаной клюшки или посторонней помощи. Это мое убежище. Я могу не выходить отсюда неделями и делаю это, лишь когда Мия начинает кричать и ругаться.

Она говорит, мне нужен свежий воздух. А я считаю, что мне лучше сдохнуть.

Я ополаскиваю лицо и тянусь к полотенцу справа. Безошибочно нахожу его с первого раза. Я вытираюсь и расчесываю волосы.

Я знаю, Мия все еще здесь: я не слышал скрипа двери, но она молчит, и я напрягаюсь. Обычно она трещит без умолку, заполняя тишину палаты бессмысленными сплетнями и новостями о людях, которых я даже ни разу не видел, но сегодня что-то не так.

– В чем дело? – Я опираюсь на раковину и сгибаюсь над ней. Пытаюсь закрыть Мии обзор собственным телом, чтобы она не заметила, как сильно я сжимаю края умывальника.

Мне страшно.

– Доктор Джонас хотел поговорить с тобой, Уильям, – ее голос тихий и глухой. Он больше не звенит подобно колокольчику. Я знаю, что она тоже напугана.

Доктор Джонас гребаный