Песочный человек - Маша Ван

Я не хотел лишний раз тревожить ее своими проблемами. В те дни на заводе случилась крупная авария, и отца взяли под стражу. Мама владела частью акций чисто номинально, ведь это был семейный бизнес, но вскоре ее тоже заключили под домашний арест.

Все рушилось, вся наша жизнь летела к чертям. Тогда я еще не знал, что потеря значительных капиталов семьи будет меньшей из моих проблем.

Я обратился к семейному доктору. Отвел его в сторону, когда он в очередной раз навещал маму. Он осмотрел меня, измерил пульс, давление, посветил своим фонариком в глаз и развел руками. Что за кретин.

Ладно, я не виню его. Ведь когда я рассказал обо всем, к нам домой началось целое паломничество врачей и лекарей всех мастей. Мама подняла все свои связи. Даже сидя дома, она умудрялась договариваться со швейцарскими или французскими клиниками, чтобы кто-то из их специалистов приехал и обследовал ее сына.

Я рассказал ей слишком поздно, когда уже невозможно было терпеть мигрени, а таблетки, которые к тому времени я ел горстями, никак не помогали.

Доктора списывали все на стресс. Обследование в самой уважаемой из лондонских клиник не дало никаких результатов. Они говорили, со мной все в порядке. Будто я сам мог бы выдумать такое.

Тогда меня возил Дик, мамин шофер. Мужчина, который работал в нашем доме столько, сколько я себя помню. Но после аварии любая связь с нашей фамилией в городе сделалась чем-то постыдным. Дик пошел в местную газету и за щедрое вознаграждение дал развернутое интервью о грязных секретах семьи Кросби.

Я прочел ее, все было враньем.

Мы больше не могли никому доверять. Люди, которые раньше заглядывали в рот отцу, теперь выкрикивали гневные лозунги у ворот нашего поместья. Будто бы это мама была виновата в смерти всех тех людей. Она даже ни разу не была на заводе. Она была ни при чем.

Моя мама из старой аристократии, и у нее очень красивое имя – Виктория Мария, а отец – сын простого рабочего, хоть и очень богатого. Невероятно богатого. Этот факт старались не замечать, пока фамилия Кросби была у всех на слуху, пока наша семья еще имела влияние и уважение.

Но новости об аресте отца и закрытии цехов распространились очень быстро. За считаные недели они дошли и до Франции, и до Швейцарии, где жили наши родственники по маминой линии.

Как сейчас помню ее прямую спину и ожесточенный взгляд, направленный на телефонный аппарат, который со временем звонил все реже и реже.

Прежние связи резко оборвались. Нам пришлось выкручиваться самим.

Моя болезнь прогрессировала стремительно, а мама все надеялась, что сможет сама сопровождать меня на многочисленные обследования, о которых уже успела навести справки.

Семейные адвокаты говорили, что дело может затянуться, потому что против отца внезапно выступили остальные акционеры завода. Они обвиняли его в халатности и непомерной жадности и требовали немедленного суда. Они надеялись, что посадят его одного, а предприятие Кросби перейдет в их руки.

Но все пошло не по плану. Местный констебль только с виду казался простоватым и недалеким. Но, едва заполучив в свои руки полномочия и власть, он распорядился о закрытии цехов на время расследования, и кошельки этих кретинов стали пустеть так же, как и наши.

Я чувствовал себя настоящим ничтожеством, которое не в силах решить ни одного вопроса. Но каждое утро я не мог даже подняться с кровати, не выпив с десяток болеутоляющих.

Расследование продвигалось медленно, и для нашей семьи наступили тяжелые времена. А я пытался жить дальше, пока еще мог.

Тот вечер я помню как сейчас.

На календаре было двадцать восьмое июня. Я с трудом продержался несколько часов, разбирая бумаги, привезенные адвокатом отца. Сидел в кресле, едва вчитываясь, и ждал, когда же это все закончится и он наконец уйдет.

Я помню, как в последний раз посмотрел из окна кабинета на заходящее над Уоррингтоном солнце. Кажется, все это было в прошлой жизни.

Я помню, как вошел в гостиную и обнял маму. В тот последний раз она была в темно-зеленом платье, ее любимом. Она у меня очень красивая.

Я соврал, что устал, чтобы она не волновалась, и поднялся в свою комнату, попрощавшись с ней до следующего утра. Но для меня оно так и не наступило. Точнее, я его уже не увидел.

Вначале я даже не понял, что конкретно произошло. Я решил, будто на дворе все еще ночь, а я так плотно закрыл шторы, что даже лунный свет не проникал внутрь.

И я моргнул один раз, второй, третий.

Мои ладони сделались ледяными, а волоски на руках встали дыбом. Я не мог произнести ни слова от тошноты и ужаса, как будто вместе со зрением я лишился возможности говорить.

Несколько часов я лежал, будто парализованный, и не двигался с места. Я закрывал глаза и произносил вслух давно заученные фразы, а после снова, как будто бы простая детская считалка смогла бы повернуть время вспять.

Сначала я отрицал очевидное. Говорят, так бывает, когда тебе выносят смертный приговор – несколько стадий принятия. Только вот очень сложно принять тот факт, что ты ослеп в семнадцать.

Я не люблю вспоминать то время, но возвращаюсь к нему вновь и вновь.

У меня ничего не получается. Все валится из рук.

Я испортил уже десять или двенадцать бланков, пока пытался сделать дракона с большими крыльями.

Сгиб бумаги получался неровный, либо я складывал лист в неправильном порядке. Такого со мной не случалось уже очень давно, я помню последовательность действий наизусть, смогу рассказать все по пунктам, даже если меня разбудят посреди ночи.

Сейчас уже вечер.

Я знаю это, потому что в моей комнате есть часы, которые озвучивают время. Мне хватило бы и обычного механизма. Я еще в состоянии посчитать, сколько раз они пробьют, я не отсталый.

Обычно я ложусь спать сразу после ужина, потому что нечем заняться. Это мой распорядок дня последние полтора года. Но я знаю, что сегодня не смогу уснуть.

За дверью слышатся шаги и разговоры. Это создает мнимое ощущение, что я живу полной жизнью, участвую в ней, а не наблюдаю со стороны.

Но после ужина пациенты набиваются в бар и сидят там, пока персонал не начинает разгонять всех по палатам. Тогда в коридоре становится совсем тихо.

Это не то, что мне сегодня нужно – лежать в тишине