Песочный человек - Маша Ван

В лечебнице «Хепн» есть разные, самые своеобразные методы лечения. Он испробовал на мне практически каждый из них.

Вначале меня пичкали таблетками, о действии и предназначении которых мне никто и ничего не сообщил.

Я чувствовал себя либо слишком спокойно, либо чересчур возбужденно, а порой мне казалось, что зрение возвращается, но я вижу чертовски странные вещи.

Джонас объяснил, что это лишь галлюцинации и мозг реагирует на раздражители, а значит, не все потеряно.

Затем в ход пошел гипноз. Ничего не менялось, но Джонас говорил каждый чертов раз, что видит положительную динамику. Хоть кто-то из нас.

В меня вливали отвары исландских трав, погружали в ванны с кипятком и льдом. А Джонас все говорил, говорил и говорил. Он любит беседовать, особенно на наших сеансах, а как по мне – это пустая трата времени.

Спустя несколько месяцев я будто и вправду начал различать силуэты. Зрение возвращалось обрывочно, вспышками, оно все еще было очень и очень замутненным, едва прояснявшимся, но все-таки.

Не знаю, что пошло не так. В один из дней я просто проснулся, и моя тьма вновь вернулась. Я разгромил палату и накричал на какую-то женщину из персонала, что первой попалась под горячую руку. Наговорил множество ужасных вещей, если честно.

Но она не смогла бы понять, и никто не сможет, каково это – ухватиться за слабый проблеск надежды и вновь его потерять.

Но я слышал разговоры в коридорах. Знал, что Джонас смог помочь многим людям. Пациенты выписывались из «Хепна» один за другим после реабилитации.

После того случая Джонас и настоял на переходе к более решительным действиям. Он убедил меня, что прогресс уже случился однажды и все можно вернуть. Нужно лишь сменить тактику.

Первой была ЭСТ[7], так эту процедуру называла моя прежняя медсестра.

Иногда ночами я будто снова ощущаю спиной холод кушетки. Я двигаю запястьями, чтобы убедиться, что они не привязаны. Я будто издалека слышу свой истошный крик.

Кажется, я плакал тогда.

Точно плакал. Разрыдался, как какой-то щенок. Знаете, какой звук в мире самый отвратительный? Это хруст собственных позвонков.

Но Джонас не сдавался, и я тоже.

Несмотря на ледяной пот, который градом катился по моему затылку в ночь перед каждой процедурой. Несмотря на жуткие головные боли и спазмы по всему телу после. Несмотря на привкус крови и желчи во рту, к которому невозможно привыкнуть.

Однажды я уже увидел, на что он способен, и с упорством и тупостью, присущими лишь влюбленным и безнадежно больным, я соглашался на любое его предложение, на любой новый метод.

Хотя, строго говоря, выбора у меня никогда не было.

Тот месяц я помню плохо. Из-за постоянных сеансов я едва стоял на ногах. Пришлось закончить раньше – мама вовремя вмешалась.

Возможно, эксперимент бы удался и я бы прозрел. А может быть, я умер бы прямо там, на процедурном столе.

Уже не знаю, чего хочу.

Я больше не могу так жить – это просто существование, но покончить с этим у меня не хватает смелости. И еще мне жаль маму. Она не вынесет.

– Хорошо, – отвечаю и провожу языком по пересохшим губам. – Во сколько я должен быть у него?

– Он сказал, что зайдет к тебе, – ее голос срывается на последнем слове. Очевидно, здесь что-то не так.

Джонас никогда не приходит сам.

Возможно, он скажет, что все это больше не имеет смысла, что я никогда не смогу видеть и меня бессмысленно держать в лечебнице, хотя моя мать переводит за лечение сумму, вдвое или втрое превышающую нужную. Только полный идиот станет рубить сук, на котором сидит.

Но опять же – доктор Джонас никогда не отличался адекватностью.

Он появился в нашем доме в ноябре пятьдесят девятого, после моего восемнадцатого дня рождения.

На тот момент я не видел почти полгода. Мама была в отчаянии. Все осложнялось тем, что она не покидала пределы поместья – гребаный домашний арест, а я уже не мог обслуживать себя сам.

Доктор Джонас пришел в тот день, когда я впервые накричал на нее. До сих пор считаю это самым отвратительным своим поступком.

Раздражение копилось уже давно. Ни один врач не мог мне помочь или хотя бы поставить диагноз. Я понимал, что не имею права впадать в истерики, что должен поддерживать маму, как единственный мужчина, глава семьи, но я сорвался и устроил скандал.

Меня раздражало ее вечное желание говорить о моих чувствах. Как я? Не болит ли моя голова? О чем я думаю? Есть улучшения? А сегодня? Сейчас?

Я хотел кричать, раздирая горло, о том, что моя жизнь кончена. Я пытался дать ей понять, что моя головная боль не имеет ровным счетом никакого значения, если я все равно не вижу.

Но я сидел в ее компании напротив камина каждый вечер, потому что боялся оставаться наедине с самим собой, и отвечал:

– Спасибо, нормально, я чувствую себя лучше.

В тот день я попросту не выдержал. Никогда не думал, что чья-то забота способна быть настолько удушающей. Ее слова о том, что все будет хорошо, послужили спусковым механизмом на револьвере.

Я говорил ей об этом сотни раз, просил не утешать меня, не произносить всех этих банальностей… Теперь-то я понимаю, что она повторяла их больше для себя, успокаивала себя саму.

Когда в дверь постучали, я уже молил о прощении. Я всегда быстро отхожу, когда дело касается моей мамы.

Мужчина представился директором клиники в Исландии. Лечебница «Хепн», которая специализируется на сложных случаях самой разной направленности. Он сказал, что услышал о нашем несчастье от коллеги.

Пока мама сомневалась и задавала десятки вопросов, я нащупал ручку и поставил свою подпись на договоре, который Джонас положил перед моим носом, предварительно сообщив об этом. Сукин сын как будто знал, что я уже на грани, что я не откажусь.

Когда он ушел, мама заперлась в спальне и долго плакала. Я просидел под ее дверью около трех часов, может, больше. Она сказала, что нельзя ему доверять, пока мы не наведем справки, что я не могу вот так взять и уехать на неопределенный срок неизвестно куда, ведь она не поедет за мной. Ей нельзя не то что выезжать из страны, даже выходить из дома.

Но мама прекрасно понимала, что это наш единственный шанс. Пусть призрачный, пусть небольшой, но он есть. Потому что никто бы не приехал спасать меня, мы никому не нужны.

Через две недели я собрал чемоданы, и Джонас привез меня сюда.