Песочный человек - Маша Ван

– Нет, – отвечаю резче, чем следовало. – Нет, Мия. Я не хочу говорить сейчас. Оставь меня, – я слышу ее тихий вздох и добавляю чуть мягче: – Пожалуйста.

Когда за Мией закрывается дверь, я зажмуриваю глаза и тру переносицу. Я соглашусь на что угодно, лишь бы не уезжать отсюда. Я знаю, что в Уоррингтоне не останется ни единого шанса на излечение. Сам я уже почти не верю в успех всей этой затеи, но мама еще надеется. Я не хочу, чтобы она наблюдала за тем, как я медленно схожу с ума, запершись в четырех стенах.

К черту это.

Сажусь за стол и достаю новый хрустящий больничный бланк. Сворачиваю бумагу сначала по диагонали и провожу ногтем по сгибу, чтобы он стал четче. Затем еще один загиб, но уже с другой стороны.

Мои пальцы ловко справляются с бланком, превращая его в бумажного дракона.

За полтора года, что я здесь провел, я сделал сотни таких драконов и птиц. Это помогает отвлечься.

Сначала я выкидывал их в мусорное ведро сразу после того, как мастерил. Так было до того, как появилась Мия.

Она отчитала меня и сказала, чтобы я не вздумал больше так делать. Она считает, что мне особенно хорошо удаются большие птицы, но я понятия не имею, говорит она правду или просто хочет поддержать – я ни разу их не видел.

Теперь все мои драконы и птицы аккуратно расставлены на стеллаже для книг. Он пустовал все это время по очевидным причинам.

Оригами – так это называется.

Я научился этому у Йонаса, бывшего пациента клиники. Он лечился здесь полгода, мы поступили в один день, и это был единственный человек, не считая Мии, с которым я мог разговаривать, не раздражаясь, дольше пяти минут.

Не то чтобы я хотел завести здесь новые знакомства или друзей. Вообще-то, я планировал не выходить из своей палаты до тех пор, пока Джонас не придумает, как вытащить меня из этой задницы.

Но время шло, а прогресса все не было.

Возможно, мне было бы легче привыкнуть, если бы лечебница «Хепн» специализировалась только на проблемах зрения, но здесь были разные пациенты с самыми странными диагнозами. Я тут один слепой.

Здесь хороший персонал, и иногда я сталкиваюсь с другими пациентами. Все они относятся ко мне доброжелательно, предлагают помощь, но я всегда отказываюсь. Я не вижу выражения их лиц, но кожей чувствую жалость. Такой молодой, а уже калека.

Мне известно это и без них. Уж лучше я посижу в своей палате, а в моей коллекции станет на одного бумажного дракона больше.

– Уильям, добрый день. Я могу войти?

Я слышу голос Джонаса, и мои руки начинают потеть. Я вытираю их о штанины и снова облизываю пересохшие губы.

– Здравствуйте. – Я слышу, что он отодвигает стул напротив меня. Ножки скрипят о паркет.

– Как ваше самочувствие?

Я ненавижу, когда он спрашивает очевидные вещи. Вопросы, на которые он прекрасно знает ответ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить: «хреново, я все еще слепой».

– Нормально, – лгу я.

– Мия говорит, что вы не выходили на улицу уже три недели. У вас очень бледный цвет лица, Уильям.

– Если бы это было моей единственной проблемой, я был бы невероятно счастлив, – я не выдерживаю и грублю. Прекрасно понимаю, что он вправе вышвырнуть меня отсюда в любой момент, но ничего не могу с собой поделать.

– Как раз об этом я и пришел поговорить, – его голос спокойный и монотонный. Как будто бы он рассказывает о погоде, а не выносит мне приговор. – Ничего из того, что мы уже успели опробовать, больше не действует на вас. Динамика нулевая.

– Я заметил, – сухо отвечаю я. Чувствую, что он улыбается.

– Я знаю, что вы ни с кем не общаетесь, кроме Мии, и я уверен, это только потому, что она очень настойчивая женщина. – Не могу не ухмыльнуться. Это чертовски верное определение. – Вы не разговариваете с другими пациентами и не выходите на улицу.

– Я приехал сюда не на летние каникулы, доктор, – огрызаюсь я. – Мне не нужна компания или советы. Я просто хочу, чтобы вы делали свою работу. Кажется, моя мать платит достаточно денег, чтобы вы не прекращали пробовать.

– Очень многие проблемы можно уладить деньгами, Уильям, – говорит Джонас с издевкой. – Многие, но не все. Вы еще не поняли этого спустя почти два года болезни?

– К чему вы клоните? – я знаю, что вот-вот перейду черту. Или уже ее перешел. Не хочу, чтобы он гнал меня. Я привык к своей палате и к Мие. Если я буду рядом с мамой, она станет страдать только больше.

– Я могу держать вас здесь вечно, но вопрос в другом: нужно ли это вам?

Я теряюсь на мгновение, отчаянно ищу подходящий ответ.

– Вы хотите, чтобы я уехал? – в моем тоне проскальзывают панические нотки. Я готов умолять его, если понадобится, чтобы он позволил мне остаться.

Да, мне осточертела эта клиника. Здесь я не живу, а просто существую, но у меня не хватает смелости покончить с этим самому.

– Признаюсь, что рассматривал такую возможность, – произносит Джонас, и мои плечи напрягаются. – Есть люди, которые нуждаются в моей помощи намного больше, чем вы. Они наверняка вели бы себя куда благодарнее и сговорчивее вас, это точно. Но…

Он замолкает. С каждой секундой промедления тошнотворный страх окутывает меня все больше.

– Но? – переспрашиваю его, этот разговор вполне может довести меня до нервного срыва.

– Остался еще один вариант. Способ, который я откладывал на самый крайний случай. И что-то подсказывает мне, Уильям, что время пришло. – Вот сейчас и откроются все карты. Я узнаю наконец, что меня ждет. – Я бы хотел предложить вам небольшой эксперимент. Операция на мозге.

– Я думал, у меня проблемы со зрением, а не с головой, – пытаюсь отшутиться, но голос срывается.

– Не совсем так, – отвечает он мягко. Джонас только что назвал меня психом, произнеся это самым ласковым и сладким голосом. – Я наблюдал за вами все это время и выяснил одну интересную закономерность: ваше физическое состояние напрямую зависит от вашего настроения. Упадок сил, головные боли, приступы тошноты – все это происходит, когда вы злы и агрессивны. Дело не в вашем зрении, Уильям. Дело в вашем мозге.

Я слышу в его голосе нервное возбуждение. Интересно, он всегда радуется, как больной маньяк, когда выпадает шанс порезать кого-то на лоскуты?

– Я… я не понимаю, – ненавижу чувствовать себя слабым