Песочный человек - Маша Ван

Мию срочно вызывают в административный корпус, а я клятвенно обещаю, что справлюсь сам. Я начинаю медленно продвигаться вглубь. Сад – незнакомое мне место. Я могу упасть, заблудиться, утонуть в гребаном озере, о котором мне говорил тот же Йонас. Да все что угодно.

Раньше я осторожничал, а теперь мне кажется это бессмыслицей. Какой в этом толк, если через тринадцать дней все закончится?

Ну вот опять.

Я заставляю себя не думать об операции, но постоянно считаю в уме дни, часы, иногда даже минуты. В эти моменты я чувствую, как во мне разрастается пустота.

Я уже испытывал нечто подобное, когда впервые столкнулся со смертью. Возможно, именно поэтому на сегодняшнем сеансе всплыл эпизод с моим дедушкой.

Воспоминания тех лет давно потускнели от времени, почти стерлись, но что-то осталось.

Томас Кросби был человеком жестким и прямолинейным, не терпел никаких сантиментов. Он родился в Ланкашире в семье обычного шахтера и тяжело работал с одиннадцати лет. Сначала один станок на заднем дворе для изготовления мелких деталей, после кустарный цех на пять человек, потом небольшое производство и наконец первый крупный военный госзаказ в тридцать девятом.

Я выучил эту историю наизусть – ее выучил каждый в Уоррингтоне. Она стала чем-то вроде олицетворения трудолюбия, упорства и равных возможностей для всех. Ни один День города не обходился без статей о Томасе Кросби в местной газете.

Не знаю, печатают ли их теперь. Наверное, нет.

После ареста отца я нашел в кабинете старые дедушкины документы, письма и пожелтевшую фотокарточку. На том снимке с безмятежным французским пейзажем он в окружении сослуживцев. Лицо его почти нельзя разглядеть из-за слоев грязи, все руки черные, но на губах широкая улыбка, а за спиной увесистый походный рюкзак со снаряжением.

Я знал, что дедушка был на фронте еще в Первую войну, но никогда не слышал от него подробностей. Те годы он вспоминал нехотя и очень редко. В военном билете значилось, что его призвали, когда ему едва исполнилось семнадцать. Ровно столько же, сколько и мне в тот год.

Одна-единственная его награда пылилась в дальнем ящике шкафа вместе с письмом, написанным рукой моей бабушки в конце июня шестнадцатого года.

Он был для меня фигурой огромной и таинственной, как привидение, что обитает на чердаке старого поместья. Мы виделись редко, хотя и жили в одном доме. А тот красный «Ягуар», что он привез из поездки в Лондон, до сих пор стоит на полке в моей комнате. На нем ни царапины.

Разговоры с ним я могу пересчитать по пальцам одной руки. И все же я любил его. Да, боялся, но любил.

Возможно, если бы он долго болел или попал в аварию, это не показалось бы мне, одиннадцатилетнему, чем-то мрачным и зловещим.

Но он умер внезапно от аневризмы в мозге. Просто однажды ушел спать и больше не проснулся. Ему было пятьдесят шесть.

Тогда я не мог взять в толк, как такое возможно. Ведь может статься, что и я однажды не проснусь. Но как угадать этот момент? Как узнать, что вот сегодня и есть твой последний день на земле?

Моя мама – верующая христианка. Каждое воскресенье вплоть до отъезда в Итон я отбывал трехчасовую повинность в местной церкви. Она сказала, что дедушку забрал Господь, что теперь он в лучшем мире и всегда будет присматривать за нами.

Это принесло успокоение на несколько дней, пока отец не вызвал меня на разговор.

Помню, как он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. В одной руке у него был виски, а в другой сигара. Дедушка никогда не позволял курить в своем кабинете.

А я был до ужаса растерян и напуган.

– Это элитное учебное заведение, Уильям. Летом ты будешь заниматься здесь, дома. Нам нужно подготовить тебя к поступлению. Сомневаюсь, что в твоей школе тебя научили хоть чему-то. Нужно наверстать очень многое, ты не должен ударить в грязь лицом перед одноклассниками.

Едкий дым щипал глаза, они слезились.

Это все от отцовской сигары, не от обиды.

– Здесь все мои друзья, – мои попытки вести переговоры выглядели жалко. – Роб и Фрэнк едут в другую школу. Я мог бы…

– Родители Роба и Фрэнка всего лишь акционеры, тогда как твой отец владелец предприятия Кросби, а ты наследник этого самого предприятия, не забывай об этом, Уильям.

Помню, отец повторял эту фразу поначалу несколько раз в день, к месту и не к месту. Не знаю зачем.

– А что в этом такого? Какая разница?

Моя нижняя губа позорно затряслась уже через пару минут. Я не хотел плакать перед ним, но держался из последних сил.

– Твоя мать аристократка, а твой отец крупный промышленник. Ты будешь вращаться в высших кругах, когда вырастешь, и ты должен научиться манерам. Все эти люди тебе не ровня.

Помню, как приводил аргументы. Говорил, что мои друзья Фредди и Сид остаются в Уоррингтоне, и я мог бы. Мои слабые доводы очень быстро превратились в глупую детскую истерику.

– Дурацкий Итон! Дурацкий Лондон! Не хочу никуда ехать! Не…

– Решение принято, Уильям. Отправляйся в свою комнату, – выкрикнул он тогда, явно теряя терпение.

– Дедушка тоже считал Итон дурацким, – в моих больших детских глазах читалась чистая ненависть. – Он все видит! Он не позволит…

Артур рывком поднялся с места, и я тут же замолкнул. Обида сжала мне горло, я почти давился слезами. Но голос отца, к удивлению, прозвучал твердо и тихо:

– Нет никакого рая и ада, Уильям. Есть только холодная земля, в которой вот уже неделю гниет твой дед. Лучше скажи спасибо, что он ушел так рано и не успел загубить твою жизнь окончательно.

В тот момент я забыл свою обиду. Забыл об Итоне и об Уоррингтоне. Забыл о своих друзьях. Мое тело сковал ледяной страх, который невозможно было прогнать.

Ночами я никак не мог уснуть. Я только глядел в потолок, лежал и слушал собственное дыхание, гадая, в какой момент оно остановится. Мне будто требовалось усилие, чтобы продолжить жить. И если вдруг я хоть на мгновение закрою глаза, все может исчезнуть, просто испариться.

Мои руки, мое лицо, моя кровать, мой дом, мои родители и друзья.

В животе у меня делалось странно пусто, и черное небо за окном засасывало все глубже и глубже, что не выбраться.

Я построил баррикады из стульев, подушек и одеял вокруг своей кровати. Решил, что смерть – это что-то вроде чудовища