Токсичная невестка - Соня Дивицкая

Я не была в долгу, она не чувствовала себя обязанной. Мы сохраняли независимость, мы обе оставались королевами, каждая в своем царстве, и мало кто знал, кроме меня и еще парочки посвященных, что Роз Михална, индивидуальная предпринимательница, хозяйка магазина, собачьего питомника, эксперт-кинолог, работодатель и добросовестный налогоплательщик, сама таскает пуховик из секонд-хенда.

Да! Помните те первые секонды, в которых в девяностые продавали американскую гуманитарную помощь? Американцы присылали нам свое шмотье, а наши районные власти на этом барахле немножко подрабатывали. У автостанции в старом павильоне они толкали подешевке бесплатную гуманитарку, и Роз Михална не побрезговала, купила себе японский пуховик за сущие копейки.

– Все лучше, чем эти китайские матрасы, – она мне похвалилась, имея в виду те самые дешевые китайские пуховики, которыми был завален наш колхозный рынок.

Китайские пуховики – страшный сон из девяностых, они все были жутко сшиты, из дешевой тонкой ткани, никакого пуха там не было, грубые перья лезли наружу, все это комкалось, сбивалось через месяц в грязную подушку…. А куда деваться? Половина у нас в городке носила это убожество, как пленные французы. Поэтому Роз Михална степенно шагала в своем красном японском «пуховом пальто», как она говорила, отличного качества, практически новом, и все вокруг считали, что она отваливает за одежду кучу денег.

Это был наш последний с Антоном визит в ту самую Танькину квартиру. Утром мы сели в машину и поехали к себе, на новое место, без Левы. Антон был грустный.

– А что ты грустный? – я его пыталась веселить. – Это не так уж просто!.. Это не всем подходит – срываться с места, жить по чужим квартирам, привыкать все время… Люди чужие, новые… С родителями только по телефону… И не зарплата, а процент… Не все так могут.

– Все! – газовал Антон. – Все могут все! Просто в один прекрасный день надо взять и жопу от дивана оторвать!

– О-о-о-о! – я смеялась. – Жопу от дивана! Это же не просто, этому нужно учиться…

– Этому не нужно учиться, этого нужно просто захотеть!

Мы уехали в конце февраля. Всего лишь за тысячу километров, утром выехали – к вечеру на месте. Когда мы вышли из машины, оказалось, что на юге уже весна, так что вопрос с зимней одеждой отпал сам собой.

11

Барские замашки. Почему невозможно избежать конфликтов

Семейная война – самая заразная болезнь, доступное наслаждение и тяжелая зависимость, от которой излечиться практически невозможно.

Я не люблю хозяйство, даже кухня меня не очень занимает. Натюрморт вообще не мой жанр, мне интереснее портреты. Вы помните, как переводится «натюрморт»? Красивенько звучит, но только по-французски, на русском натюрморт всего лишь «мертвая природа», простите за ссылочку. Нормальному человеку не стоит увлекаться мертвечиной всерьез. Шубки и браслеты, кольца и жакеты, яхты, экипажи, дворцы, часы, трусы… Хотя, вы знаете, есть некоторые вещи, от которых я бы не отказалась. Например, буфет.

В Зеленом домике на кухне стоял старинный буфет, к сожалению, я его не застала, но общий вид могу представить. Нет, это был не трофейный немецкий, как те, что у нас появились после Второй мировой. Тот буфет был французский и намного старше, его покупал еще до революции прадед Роз Михалны, купец Федотов. Буфет стоял в столовой в семейном особняке, а когда дом отобрали, тетка Раиса, дочь купца, успела вывезти этот буфет в Зеленый домик из-под носа у комиссаров.

В те годы перетащить свой собственный буфет на соседнюю улицу было почти так же опасно, как везти трофейный буфет из Берлина. Из Берлина трофеи везли победители, а из собственного дома мебель волокли недобитые буржуи. Тетка Раиса ухитрилась сохранить и буфет, и любимое кресло отца, и даже старинный рояль. На чем она его везла? Не представляю. Не на машине же, а на какой-то, вероятно, лошаденке…

К чему так было рисковать? Нет, не от жадности, друзья мои, и не назло врагам. Наивная тетка Раиса не могла поверить в октябрьскую революцию, она ее считала временным разбоем. Уже пропали из своих домов все отставные офицеры, их расстреляли сразу, даже стариков, а заодно и всех купцов куда-то вывезли и закопали, слава богу, наш Федотов умереть успел до революции… Священников отволокли под мост у речки, до сих пор кресты еще всплывают, а тетка Раиса надеялась, что банда большевиков будет орудовать годика три. Она была заведующей в той самой библиотеке, которую собрал и подарил родному городу купец Федотов. Ей повезло, что комиссары книжек не читали, и с обысками к ней никто не приходил.

Тетке-библиотекарша в те годы была молодая, умная, красивая, немного избалованная барынька, любимая дочь безвременно умершего отца. Ей было непросто забыть свою привычную жизнь и в том числе отказываться от тех вещей, которыми был обставлен ее старый быт. Поэтому она хваталась за буфет, за рояль, как за бревно во время половодья.

– Это же память! Память! – кричала она нашей старушке Марь Иванне.

Марь Иванна над захламленным буфетом смеялась, и над роялем, он был прикрыт занавеской, на нем никто не играл. Презрение к вещам и легкомысленное отношение к деньгам отличало нашу боевую старушку Марь Иванну и в самые тяжелые времена. Да, она сотню раз слышала, что этот буфет – не мебель, это память, но Марь Иванна не считала этот буфет никакой памятью, для нее это был просто громоздкий тяжелый шкаф. Она родилась в двадцать четвертом и не застала ни деда, ни бабушку, ни особняк… Кстати, не такой уж он был и шикарный, этот буфет, довольно стандартный, простой, без лишнего декора, таких завезли в Россию большую партию в восьмидесятые годы… кхе-кхе-кхе… девятнадцатого века.

Марь Иванна теткину суету вокруг мебели считала мещанством. Перед войной, когда она немножко подросла, в ней проснулся дух противоречия, и как все подростки начала дерзить и смеяться над тетушкой.

– Пережитки прошлого! Барские замашки! Стоит как гроб… Ящики скрипят… Будь моя воля, я бы его давно выбросила. У нас тут повернуться негде!

– Слава богу, в этом доме пока что я хозяйка, – напоминала строгая тетка, хотя это было не совсем точно.

Зеленый домик, в котором она поселилась с братьями после революции, был потихонечку порезан на коммуналки, от него откусили половинку и поделили ее на двух жильцов. Но и это тетка считала временным безобразием, и только в тридцать седьмом, когда арестовали братьев, она поняла, что большевики в России навсегда.

– Когда наступит коммунизм, – вредничала юная Марь Иванна, – тогда вообще никому не нужны будут никакие буфеты, и дома не будут готовить, все будут обедать в ресторане… А эту рухлядь нам придется тащить на помойку!

Между племянницей и тетушкой началась маленькая женская борьба, причем классовая. Тетка была монархисткой, но без фанатизма, ей было все равно, кто именно, какой монарх на троне, лишь бы грел место, лишь бы обошлось без революций. Она проводила в лагеря старших братьев, перетерпела голод, ограбление, уплотнение, и считала, что все социальные утопии вроде коммунизма нужны узурпаторам как скрипочка в бандитском ресторане. Все коммунисты воры, лжецы и убийцы – теперь уже не сомневалась тетка, и вдруг за обедом малышка Марь Иванна объявила, что ее приняли в комсомол.

– Что?!.. – тетенька начала задыхаться, так что даже строгий выговор племяннице устроить не смогла.

Отдышавшись, она добавила только одно:

– Я не поверю никогда, что ты это делаешь искренне. Ты все ворочаешь мне назло!

Назло тете? Не только. Марь Иванна в свои семнадцать лет была открыта, весела и легка на подъем. Ей хотелось, чтобы ее куда-нибудь приняли, не в комсомол, так пусть в любую интересную компанию. Она представляла себе коммунизм как большой дачный поселок, где все друг к другу ходят в гости, душевно беседуют и не беспокоятся о хлебе насущном. Марь Иванна очень любила дружить, точнее ей этого хотелось, как многим, кто в детстве остался один. Когда