Токсичная невестка - Соня Дивицкая

непотопляемые Федотовские гены и при этом ничего своего не оставила, не примешала, не поменяла их крепкую породу. В портретный ряд к ним не прорвешься, не влезешь, всякая южная примесь растворяется без следа в этой степной породе, русская кровь забивает как густая трава и еврейские, и татарские, и кавказские примеси, все дети тут рождаются блондинами и никаким азербайджанским дедушкой у меня не получилось вытянуть и сделать хоть немного тоньше эти упрямые крестьянские носы.

Да, я прекрасно понимаю – принцип историзма нужно соблюдать, мотивы предков объяснять бесполезно, почему женщины сто лет назад оставляли ребенка, если уходили от мужа, мы сегодня не поймем. Но тетя! Тетя, дорогая! Я бы на вашем месте не спешила обливать дегтем эту милую женщину, мне почему-то кажется, что она была не просто симпатичной, а очень симпатичной… И молодой, конечно же, на момент родов ей было лет двадцать всего лишь, если не меньше, вполне вероятно, что как раз от нее, от матери, у нашей боевой старушки и было такое наплевательское отношение к деньгам, к хозяйству, к ханжеским приличиям и легкость на подъем, и страсть к душевным разговорам…

А впрочем, и противную Раису я тоже понимаю. Она не испытывала презренья конкретно к этой невестке, к жене старшего брата. И младшего брата жену она тоже не любила, «страшная дура» – она ее называла. Соглашусь, эта баба, действительно, была страшная дура, она написала на мужа донос от злости, из ревности, когда он укатил в свою московскую квартиру с любовницей Наташкой. Любовницу Наташку тетка тоже не любила! Наташка тоже была дурой и простолюдинкой. Доброе слово перепало только одной женщине, медработнику, которая заведовала медицинской частью на тех рудниках, где брат Алексей отбывал срок. Эта женщина в тяжелый момент спасла его, помогла задержаться в больнице, когда он умирал, но даже этого ангела противная тетка называла с пренебрежительным оттенком «докторша», «он и там подцепил себе докторшу!»

Немножко неприятно, мне как невестке номер три, но ничего особенного я в такой расстановке не нахожу. Свекрови и золовки не любят нас, невесток. С этим не нужно спорить, это нужно просто признать. Мы – конкурирующая фирма. У львов, у тигров, у волков, у черных горилл, у бегемотов и у людей чужую самку в стаю не пускают. Наоборот! Из стаи выгоняют молодых самцов, всех этих легкомысленных братьев, а к себе принимают свеженьких новеньких мужичков со стороны. Да-да, поэтому зятьям так хорошо живется. У каждой тещи есть инстинкт облизывать зятя, у каждой свекрови есть инстинкт кусать невестку. Так сделала природа ради улучшения генетики, и мы, конечно, не в претензиях.

Мне только жалко, что фотографии не осталось, на стенку рядом с Марь Иванной некого повесить. И не совсем понятно, куда вешать тетку Раису? На место невестки? В центр, к купцу, как его дочку? Или к дальним родственникам? Вы же помните схему родового дерева? К каждому из нас ведут две ветки, одна от отца, другая от матери, и все, никаких теток в генеалогическом древе нет, потому что для продолжения рода важна не тетя, а только мать, то есть невестка. В этом смысле уважаемая Раиса у нас пролетает, я еще подумаю, нужна она мне тут, в моем мемориале, или нет. Решайте сами, пишите в отзывах. Кто за Раису, кто против, и почему.

13

Отель «Калифорния», или Секреты незамужних теток

Бесплатного везенья не бывает, если вам повезло в личной жизни, не сомневайтесь – за ваш счастливый билетик кто-то хорошо заплатил.

При царе все было лучше – это Роз Михална с детства слышала от тетки-монархистки. Все было лучше при царе! Платья, еда, дома, обувь, зонты, сумочки, мыло, духи… Тетка штопала свой последний царский пододеяльник из тонкого нежного батиста, протертый до дыр, он у нее рассыпался под пальцами, но тетя все равно пыталась прилепить заплатку. Она старалась делать вид, что у нее все хорошо, но нитка порвалась в неподходящем месте, и тетушка срывалась тоже:

– Черт!.. Опять эти сталинские нитки!

Интеллигентная женщина, заведующая библиотекой, конечно, восклицала чуть иначе. Естественно, не «черт» она кричала в гневе, она же не француженка какая-то, чтобы как мушкетер кричать «черт побери». Нет, тетенька сказала другое слово, русское, народное. Это словечко, как пощечина, вылетело из ее уст точно и к месту. «Какая гадость! – Я перевожу. – Какая гадость, эти сталинские нитки!»

Увы, наш закон запрещает ругаться матом, и мне бы не хотелось из-за одного словечка вешать на свою книжку некрасивую маркировку «содержит нецензурную брань». При чем тут брань? Даже наша тетка Раиса, дочь купца-просветителя, позволяла себе экспрессивную лексику в исключительных случаях. Про Сталина и про его нитки иначе, без мата, она сказать не могла, это было бы фальшью с ее стороны.

Сталинские нитки были гнилые и слабые, а царских катушек у тетки не осталось, но тетка уверяла, что царские нитки были лучше, и маленькая Роза ей безусловно верила.

Само собой, что и врачи, учителя, сапожники, дворники и люди вообще, и мужчины в частности при царе были лучше. Мужчины прежде всего! В старой шкатулке в шелковых обрезках тетка прятала фотографию, небольшую, форматом как почтовая открытка. На фото был пляж, на песке небольшое количество мелких человеческих фигурок, на переднем плане молодой симпатичный мужчина. Маленькая Роза смеялась над ним, потом что мужчина был в купальном костюме, в том самом черно-белом полосатом, которые носили все мужчины в старинные года, а в наше время в таких костюмах появлялись только клоуны. В углу на фото был штамп английскими буквами: «Отель Калифорния». Эту фотокарточку тетка Раиса доставала иногда зимними вечерами, в мороз, в метель, когда особенно хотелось солнца, моря, тем, кто, конечно, видел раньше это море. Тетка на море успела, при царе она ездила и в Ниццу, и в Канны, и в Ялту, и в Кисловодск, а маленькая Роза на море не была. Тетка вздыхала, глядя на фото, и каждый раз спрашивала:

– Там нет рядом женщины? Роза, посмотри внимательно, там нет рядом женщины?

Роза смотрела, отвечала уверенно, что никакой там женщины не видно, ни за спиной, ни сбоку. На обратной стороне было несколько слов от руки, сейчас трудно вспомнить, какие именно слова это были, простое что-то: «Люблю, скучаю, жду. Твой Саша» и адрес этого отеля.

– Точно нет женщины? – переспрашивала ревнивая тетка.

Не было, в двадцать пятом году, когда пришло письмо с этим фото, никакой женщины не было, а что случилось потом, мы не знаем, это было последнее письмо от того Саши, которого тетка вспоминала всю жизнь.

Когда Роза смеялась над его полосатым купальником, тетка жалела, что не может показать ей другую фотографию, где ее Саша был в военной форме царской армии, эту она хранить испугалась, сожгла еще в семнадцатом, а ту смешную, в клоунском купальнике, оставила.

Сразу же после революции в нашем городке расстреляли всех белогвардейцев, но слава богу, в это время теткиного Саши дома не было. Он заскочил попрощаться всего один раз, когда отступал через нашу губернию вместе с генералом Шкуро. Потом она узнала, что он в Крыму, из Крыма он попал в Белград с армией Врангеля, и больше никаких известий от него не поступало вплоть до этой веселой открытки из Калифорнии.

Ждала ли тетка своего белогвардейца? Любила ли она его вообще? Непонятно, в откровения тетка за всю жизнь ни разу не пустилась, с ее скупых слов мы знаем только, что этот Саша был ее жених, и что он ждал ее приезда некоторое время в том самом отеле «Калифорния».

Конечно же, благоразумная Раиса никуда не поехала. В двадцать пятом у нее еще была возможность вырваться, добраться до Швейцарии, заявить там в банке о своих наследственных правах на счет отца, который он открыл однажды почти в шутку и оставил совсем небольшую сумму, в эти черные дни, ей было бы вполне достаточно тех денег на первое время. Но тетка, так же как ее